— Я сказала лишь правду… А меня… вам не жалко?
Она замерла, её взгляд, полный смятения, скользнул по моим повязкам, по той ужасной ране, что скрывалась под ними. Казалось, внутри нее идет борьба, но длилась она недолго, её лицо снова стало холодным и отстраненным.
— Все, что я чувствую, глядя на тебя, — её голос прозвучал тихо и безжалостно, — это скорбь. Скорбь по тому красивому лицу, которое было у Селин до этого дня.
Она развернулась и вышла из комнаты, не оглянувшись, оставив меня в одиночестве с этой новой, еще более страшной болью. Она скорбела не обо мне, а лишь об испорченной копии, о сломанной вещи, которая больше не могла идеально выполнять свою роль.
О чем она? По тому лицу, что было у Селин? Но ведь порезали меня…
Ко мне подошел лекарь, его пальцы были осторожными, но безразличными. Он поднес к моим губам чашу с горьким отваром.
— Пей, дитя, — сказал он безразлично. — Усни.
Я сделала глоток. Горькая влага обожгла горло, но почти сразу же тяжелая волна забвения накатила на меня, унося прочь и боль, и ужас, и леденящий душу голос королевы. Я провалилась в сон, где не было ни лиц, ни имен, только темнота.
Что же она имела в виду?..
Глава 26. Новое оружие
Тея
Боль была моей единственной реальностью. Сначала — острая, огненная полоса, прожигающая плоть и разум, потом — тупая, ноющая, пульсирующая агония, которая не отпускала ни на секунду, превращая дни и ночи в один долгий, мучительный кошмар. Я лежала в постели, чувствуя, как под повязками на моем лице творится что-то чужое и необратимое. Кожа стягивалась, зудя и побаливая, а я лежала с закрытыми глазами, боясь посмотреть, боясь даже прикоснуться к тому, что осталось от моего лица.
Зеркал в комнате не было. Я не просила, и мне не предлагали — это молчаливое соглашение между мной и моими тюремщиками — все мы понимали, что отражаться мне было не в чем. Я была испорченной вещью, и вид собственного уродства стал бы последней каплей.
Когда боль сменилась постоянным, назойливым онемением, а повязки сменили на более легкие, ко мне пришли. Без лишних слов меня подняли с постели, облачили в простое, но чистое дорожное платье с высоким воротником, скрывающим шею, и проводили к ожидавшей у ворот закрытой карете. Обращение было сносным, почти вежливым, но за этой вежливостью сквозило ледяное безразличие. Я была грузом, который нужно было доставить.
Дорога в Эларию стала для меня новым видом пытки. Я сидела в полумраке кареты, прислушиваясь к доносящимся снаружи голосам.
«…Все лицо, слышал, испортили вконец…» — доносился обрывок разговора двух стражников, ехавших верхом рядом с каретой.
«…Эх, а личико-то было ничего… Теперь, поди, смотреть страшно…»
«…Главное, чтобы принцессе нашей не навредило это уродство…»
Каждое такое слово впивалось в меня острее ножа. Я не была для них человеком, пережившим травму, я была испорченным товаром, чья ценность упала, и с каждым таким словом, с каждой фразой, внутри меня закипала черная, густая ярость — она согревала лучше любого огня. Ненависть к Ренару, подставившему меня, ненависть к Селин, из-за которой все это началось, ненависть к Королеве, видевшей во мне лишь инструмент, и ко всем этим людям, обсуждавшим мое лицо, как погнувшуюся монету. Они сделали из меня чудовище. Что ж, может, им стоило бояться того, на что способно чудовище.
Спустя долгие дни в пути, когда карета, наконец, остановилась, и дверь открылась, я увидела знакомые остроконечные башни замка Эларии. Сумерки окрашивали камень в сизые тона, внутри было тихо и пустынно. Меня встретила она одна — Королева Астрея, она стояла во дворе прямая и неумолимая, как всегда, её взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по моей фигуре и остановился на моем лице — ни тени шока, ни удивления, лишь холодная, безжалостная констатация факта.
Не говоря ни слова, она развернулась и двинулась вглубь замка. Я, покорно, поплелась за ней, мы шли по пустынным, залитым тревожным вечерним светом коридорам, и наши шаги гулко отдавались под сводами.
Именно в этой звенящей тишине она и заговорила, не оборачиваясь.
— Скажи, — её голос был ровным, но каждый звук оттачивался, как лезвие. — Ты специально это сделала, спровоцировала их?
Я смотрела на её спину, на идеальную, царственную осанку, и ненависть во мне вспыхнула с новой силой.
— Да, — мой собственный голос прозвучал хрипло, но твердо, я не собиралась оправдываться.
Она на мгновение замедлила шаг.