Снова гул и одобрительные возгласы. Сайлас тихо рассмеялся.
— Вот и всё. Вечеринка в честь того, что её жизнь отдали в обмен на мир.
Я сжала руки в кулаки, но ничего не сказала. Мы стояли в тени, и, казалось, что весь этот блеск, шум и золото — из другого мира, в который мне никогда не будет дороги.
Глашатай закончил, и зал постепенно погрузился в гул оживлённых разговоров, в перезвон бокалов, шорох шёлка и звуки музыки. Гости начали рассаживаться за длинные столы, увенчанные золотыми кубками и яствами, от которых исходил сладковато-терпкий аромат пряностей.
К нам подошёл мужчина в тёмно-синем камзоле — распорядитель. Он поклонился чуть ниже, чем следовало, будто пытаясь скрыть за вежливостью лёгкое раздражение.
— Прошу, леди Тея, лорд Сайлас… — ему будто было физически трудно произносить это. — Вам приготовлены места в другом зале.
Сайлас криво усмехнулся, не спеша тронуться с места.
— В другом зале, значит, чтобы мы своим видом не испортили аппетит, — сказал он тихо, но так, чтобы распорядитель услышал.
Тот не ответил, лишь расправил плечи и показал рукой на боковую дверь для слуг.
Мы прошли узким коридором, спускаясь вниз по ступеням, по которому разносился запах тушёного мяса и свежего хлеба. Гул парадного зала остался позади, и его сменил иной — гомон слуг, звон посуды, шорох ножей о разделочные доски.
Кухонный зал был тёплым, даже душным и тесным. Длинные деревянные лавки стояли вплотную друг к другу, и на них сидели повара, посыльные, конюхи — все, кто обслуживал пир и мог понадобиться по приказу своих господ. Когда мы вошли, в помещении мгновенно наступила тишина. Несколько человек встали, а один повар даже неловко поклонился.
— Это что, принцесса? — шёпотом спросила какая-то девчонка, держа в руках поднос с пирогами.
Но кухарка, массивная женщина с мукой на локтях, фыркнула и махнула рукой:
— Да не, это другая.
Напряжение в воздухе спало. Люди снова загремели ложками и зашумели, словно ничего не произошло. Сайлас, сев на край лавки, ухмыльнулся:
— Видишь, как быстро теряется интерес, когда понимают, что ты не королевская особа, — его это будто веселило. Здесь Сайлас был как в привычной обстановке, даже плечи расправил. — Госпожа, дайте хлеба, прошу, и крошки во рту за день не было! — он просил, но таким повелительным тоном, что кухарка нахмурилась.
— Сию минуту, милорд, только тарелки золотые для вашего высочества найду, — крикнула она ехидно. — Есть будете, когда кухня отдаст все блюда для королевского стола! Ишь, приказы он отдаёт, паршивец, — все в её руках горело и гремело, было видно, что она не шутит.
Как непривычно… Я всегда ела вместе с принцессой, по её приказу нам подносили любые блюда, а теперь я в зале для слуг, жду, чтобы получить хоть корку хлеба. Моё вычурное платье и туфли на каблуках не подходили этому месту, и все служанки смотрели на меня как на дичь, пробегая мимо.
Еда появилась только тогда, когда в парадном зале давно стихли голоса, и музыка сменилась ленивыми, почти убаюкивающими мелодиями. Служанка, запыхавшись, пронесла огромный котёл, пахнущий мясом и пряностями, и поставила на край длинного стола.
В миски полетели густые остатки супа — с редкими, но сладкими от долгой варки кусками моркови, с крошечными островками мяса, которое не сочли достойным королевских тарелок. За ними на стол шлёпнули поднос с подгоревшими булочками: одна сторона почернела, другая была сухой и твердой.
Сайлас схватил миску, не дожидаясь, пока суп остынет, и жадно зачерпнул ложкой. Он ел так, будто боялся, что миску вырвут из рук. Густой бульон капал по его пальцам, но он не замечал.
Я медленно поковырялась ложкой в своей порции. Булочка на моей тарелке пахла чуть горелым, и корка крошилась, стоило коснуться. Всё это было таким… чужим.
Неужели завтра я снова буду обедать с принцессой? Или это теперь моё место — в тени, с остатками от главных блюд, со взглядом людей, для которых я чужая?
Сайлас поднял на меня глаза — быстрый, оценивающий взгляд.
— Что, не по вкусу? — в его голосе не было насмешки, только усталость.
— Я… привыкла к другому, — честно сказала я.
— Привыкай к этому, — он отломил кусок булочки и сунул в рот. — Для таких как мы всегда дают только то, что осталось от чужого пира.
Я хотела возразить, но он добавил, уже тише, почти шёпотом: