Тишина, последовавшая за её словами, была оглушительной, а потом комната взорвалась.
— НЕТ! — крик Селин был пронзительным, диким. — Нет, ты не можешь! Я будущая королева! Мое лицо… ты не можешь его испортить! Мама, пожалуйста!
Но Королева лишь молча кивнула стражам, они двинулись к Селин. Она забилась, пытаясь вырваться, но их руки, твердые и безжалостные, схватили её и потащили к массивному деревянному креслу в центре комнаты. Её прижали к спинке, и пока один держал, другой стал пристегивать плечи, запястья и лодыжки толстыми кожаными ремнями. Она рыдала, умоляла, её изящное тело извивалось в бессильной ярости и страхе.
— Фиксируйте голову, — раздался спокойный голос лекаря.
Один из стражников грубо взял её за подбородок, прижав затылок к спинке кресла. Она была обездвижена.
Лекарь подошел ко мне, его взгляд был клинически-внимательным. Он изучал мой шрам, его длину, глубину, то, как он тянет кожу. Он даже приподнял руку, чтобы прикоснуться, но я инстинктивно отпрянула. Он не настаивал, лишь кивнул, будто получив все необходимые данные.
Потом он повернулся и подошел к своему инструментарию. Металл блеснул в свете свечей, он выбрал не нож, а нечто похожее на тонкое, изогнутое лезвие.
Подойдя к привязанной Селин, он посмотрел ей прямо в глаза.
— Не дергайтесь, — сказал он мягко, но так, что по спине пробежали мурашки. — Иначе будет только хуже.
Он примерился, приложив холодный металл к её идеальной, безупречной щеке. Селин замерла, её глаза, полные бездонного ужаса, были прикованы к лезвию.
И тогда он провел.
Быстро, решительно, с тем же самым движением, что перечеркнул мое лицо.
Тишину разорвал нечеловеческий, душераздирающий крик. Крик такой чистой, бездонной агонии, что у меня перехватило дыхание. Я видела, как её прекрасное лицо исказилось гримасой боли, как по нем потекла алая полоса, повторяя путь моего шрама.
Я смотрела, и сначала мной овладел ужас. Физическое воспоминание о собственной боли отозвалось во всем теле, но потом… потом пришло другое чувство: темное, грешное, сладкое. Чувство справедливости, возмездия. Впервые её боль была равна моей, впервые она платила по счетам. Её красота, её главная гордость, была осквернена, как и моя.
И в этот миг, глядя на искаженное страданием лицо, я поняла что-то очень важное.
Мое тело… Мое изуродованное, искалеченное тело… оно стало оружием. Я могу причинять ей боль, даже не прикасаясь к ней. Я могу заставить её страдать, просто существуя, и если однажды мне снова придется выбирать между её благополучием и моим… я знаю, что выберу теперь.
Я стояла и смотрела, как рыдает Селин, и внутри меня, рядом с ненавистью, расцветала новая, холодная и хищная сила.
***
На следующий день воздух в покоях Селин был густым и тяжелым, пахнущим травами, кровью и злостью. Все окна были зашторены, и лишь одна тусклая лампада отбрасывала трепетные тени на стены. Селин лежала в постели, её лицо было скрыто плотными повязками, сквозь которые уже проступали багровые пятна. Она металась в полудреме, издавая тихие стоны, а когда ненадолго приходила в себя, её единственный открытый глаз, полный ненависти, находил меня.
— Воды… — хрипло выдохнула она.
Я молча поднесла к её губам кубок, она сделала несколько жадных глотков и откинулась на подушки, её взгляд, острый как бритва, впился в меня.
— Довольна? — прошипела она сквозь зубы, и каждое слово давалось ей с болью. — Уродка… Гадкая… уродливая… тварь… Из-за тебя… теперь и я…
Она снова провалилась в забытье, бормоча что-то несвязное. Я сидела на стуле у её кровати, чувствуя, как её ненависть наполняет комнату, словно ядовитый туман. Мне было приказано не отходить и никого не впускать, кроме лекаря.
Когда вода в кувшине закончилась, я вышла в коридор, чтобы попросить служанку принести горячей, и почти сразу же столкнулась с кем-то.
— Прошу прощения, — пробормотал знакомый голос.
Я подняла голову, передо мной стоял Сайлас. Его взгляд скользнул по мне без интереса, а затем, медленно, с нарастающим ужасом и недоверием, вернулся к моему лицу. Он смотрел на шрам, пересекавший моё лицо, и в его глазах читалась попытка совместить уродливую реальность с тем образом, что хранился в его памяти.
— Тея? — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул. — Это… это ты?
— А кто же еще? — мой собственный голос прозвучал плоским и усталым.
— Боги… что… что с тобой случилось? Как… как такое могло произойти?