Я пожала плечами, притворяясь равнодушной, хотя внутри все сжалось в тугой комок.
— Со мной случилось то, что меня, как и всегда, подставили. Ренар оказался умнее, он заманил меня в ловушку, а Селин с радостью в ней захлопнула дверцу.
— Но… зачем ты вообще пошла на сделку с ним? — в его тоне прозвучало недоумение, и от этого во мне что-то закипело.
— А что, был другой выбор? — мои слова прозвучали резко, как удар. — Или, может, мне нужно было прибежать к тебе, рыцарю, который не может ничего, кроме как слепо подчиняться приказам? Напомни, чем ты помог мне, когда меня бросили в темницу? Ничем. А я… я пошла на соглашение с Ренаром, чтобы тебя не наказывали… я унижалась перед ним вымаливая для тебя один жалкий выходной! И знаешь, что самое смешное? Ты провел его с ней, с Селин.
Его лицо исказилось от боли и досады.
— Это был приказ Ренара! Я не мог ослушаться! И я… я даже не знал! Я не знал, что все эти месяцы спокойствия я обязан твоим… твоим договоренностям с ним! Если бы я знал, что моя безопасность куплена ценой твоей… я бы никогда не принял этого!
Его слова должны были быть утешением, но для меня они прозвучали как приговор. Вся моя боль, все унижения, на которые я шла, чтобы хоть как-то защитить его, оказались напрасными и никому не нужными. Мою жертву обесценили.
Сайлас увидел, как дрогнуло мое лицо, и сделал шаг вперед, его рука нерешительно потянулась ко мне.
— Тея… прости… Знаешь… ты все равно красива. Для меня…
Я отшатнулась от его прикосновения, как от ожога. Эти слова были такими пустыми, такими жалкими на фоне того, что со мной произошло.
— Не надо, — отрезала я, и мой голос снова стал ледяным. — Не надо лгать.
Я увидела подходившую служанку с кувшином, взяла у нее из рук горячую воду и, не глядя больше на Сайласа, развернулась и ушла обратно в душные, пропитанные болью покои Селин. Его растерянный взгляд жег мне спину, но я не обернулась. Мне больше нечего было ему сказать.
Сайлас
Последние месяцы относительного спокойствия были для меня не подарком судьбы, а тонким, как паутина, покровом, под которым кипела адская работа. Каждый день, когда на меня не смотрели пристальные глаза Ренара, был подарком. И каждый такой день я пытался использовать с максимальной пользой. Но прогресс был мучительно медленным, словно я пытался прорубить тоннель в скале затупленным кинжалом. Слухи, шепоты, украденные взгляды — все это были крупицы, из которых я пытался слепить хоть какую-то надежду. Пока что из этого выходила лишь горсть пыли.
Именно с этой горечью в душе я шел по коридору, прокручивая в голове план очередной рискованной встречи. Мне нужно было найти Горна, одного из стражников в свите Селин, уроженца Морвейна. Его каменное, невозмутимое лицо скрывало яростную преданность своей оккупированной родине — преданность, которую я с огромным трудом сумел разглядеть и которой рискнул довериться.
И тут я увидел её.
Тея… Она вышла из покоев Селин с пустым кувшином, и мое сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, его должно быть слышно. Я не узнал её сразу, вернее, узнал, но мой мозг отказывался верить. Платье служанки, сгорбленные плечи… и этот шрам. Багровый, грубый, перечеркивающий лицо по диагонали. Он изменил все её лицо, сделал его чужим и в то же время бесконечно родным — потому что это была печать боли, которую я не смог предотвратить.
— Тея? Это… это ты?
Голос мой прозвучал хрипло, предательски выдав потрясение, а потом полились её слова — горькие, полные укора и ярости. Она говорила о сделке с Ренаром, о своем унижении, о том, что все это — ради меня. И с каждым её словом во мне росла ледяная глыба вины. Она права, я был слеп, видел лишь её странную холодность, её отчужденность, и списывал это на стресс, на давление дворца. Я не видел, что ценой её свободы и достоинства покупались мои жалкие дни без пыток и унижений.
— Если бы я знал… я бы никогда не принял этого! — это была чистая правда, но прозвучала она как оправдание, как жалкая попытка обелить собственную недальновидность.
Её отпор был подобен пощечине. «Не надо лжи». И она ушла, унося с собой свой шрам и свою боль, оставив меня в коридоре с чувством, будто мне вырвали душу и растоптали её тут же, на каменных плитах.
Встреча с Горном в глухом конце возле оружейного склада прошла в том же ключе, что и все наши разговоры — под знаком осторожности и разочарования. Воздух пах пылью и безнадегой.