— Новости из-за гор? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.
Горн, его лицо было высечено из того же гранита, что и стены его родины, покачал головой.
— Порядки, что навела Элария, железные. Люди затаились, как звери в логове зимой. Шепотом говорят. Сейчас любая искра — и пламя поглотит всех. Мы не можем рисковать. Нельзя терять тех немногих, кто остался.
Его слова были гвоздем в крышку гроба моих поспешных надежд. Я сжал кулаки, чувствуя, как бессилие разъедает меня изнутри. Образ искалеченного лица Теи стоял перед глазами, требуя действий, немедленных и яростных, но я был скован необходимостью.
— Я понимаю, — выдавил я, и голос мой прозвучал ровно, вопреки буре внутри. — Снег не тает от одного солнечного дня, но лед тоже когда-то трескается.
Фраза родилась сама собой, отчаянная попытка убедить в этом самого себя. Мы не можем штурмовать ворота, мы можем лишь медленно, день за днем, подтачивать фундамент.
— Действуй осторожнее тени, — прошептал я. — Ищи тех, кто помнит и тех, кому нечего терять.
Горн кивнул, в его глазах мелькнуло мрачное одобрение.
— Ищем, но спешка сейчас — смерть.
Перед тем как раствориться в темноте, я бросил через плечо наш пароль, клятву и напоминание:
— Пусть ветер с гор не стихает.
Его ответ донесся уже почти неслышно:
— Пока сердце в груди бьется.
Он ушел, я остался один, прислонившись лбом к ледяному камню стены. Глухая ярость билась в висках. Она там, за этими стенами, с её шрамом и сломанной верой, думает, что она одна, а я здесь, в этой пыльной темноте, складываю наше будущее по крупицам, как нищий. Каждая такая встреча, каждый шепот — это шаг, медленный, мучительный, но шаг.
«Прости меня, Тея, — подумал я, отталкиваясь от стены. — Но я скорее умру, чем позволю твоей жертве оказаться напрасной. Мы сбежим или сожжем это королевство дотла, я обещаю»…
Тея
Дверь в покои Селин закрылась за мной, отсекая взгляд Сайласа и его бесполезные слова. Я поставила кувшин на стол, рука не дрожала, внутри все было холодно и пусто, будто после его слов во мне окончательно вымерло последнее тепло.
Селин металась на подушках, её единственный открытый глаз, блестящий от жара и боли, уставился на меня.
— Воды… — просипела она, и даже в этом слове сквозила ненависть.
Я молча поднесла ей кубок, она сделала несколько жадных глотков и откинулась на подушки, её взгляд, острый как отравленное лезвие, скользнул по моему лицу.
Она снова провалилась в забытье, бормоча что-то несвязное о птицах и темных глазах. Я стояла и смотрела на нее, на её забинтованное лицо, за которым скрывалась новая, зеркальная версия моего уродства.
Раньше мы были так похожи, почти идентичны, теперь же нас снова уравняли, но не красотой, не положением — болью и шрамом.
«…То, что на теле у одной… должно быть и у другой…»
Слова Королевы прозвучали у меня в голове, и в них вдруг открылся новый, дьявольский смысл.
Я подошла к темному, зашторенному окну, пытаясь разглядеть в нем свое отражение. Виден был лишь смутный силуэт и бледное пятно лица, пересеченное темной полосой. Этот шрам… Он был моей болью, моим клеймом, моим позором. Но сегодня он стал и её болью, её клеймом.
Я медленно провела пальцами по грубой, затягивающейся коже — больно, все еще больно, но в этой боли теперь была странная, извращенная сила.
Мое тело…
Оно всегда было орудием в чужих руках: куклой, которую наряжали, тенью, которую подставляли, телом, которым жертвовали.
…мое тело…
Но сегодня оно перестало быть просто инструментом, оно стало оружием: острым, безотказным, всегда при себе.
Я повернулась и снова посмотрела на Селин, на её искаженное болью лицо и поняла: я больше не тень, я — живое напоминание, ходячее последствие. Каждый раз, глядя на меня, она будет видеть свою собственную рану. Каждый раз, прикасаясь к своему лицу, она будет чувствовать мою боль.
Они думали, что сломали меня, сделав уродливой. Они думали, что поставили на мне крест. Они не поняли, что выпустили на волю нечто новое, нечто опасное.
Я не буду больше просить, не буду умолять, не буду искать защиты.
Я буду напоминать, буду являть собой их жестокость, и каждый мой шрам отныне будет шрамом на их совести, на их идеальной, королевской реальности.
Я подошла к кровати, чтобы поправить сбившуюся простыню. Моя рука повисла в воздухе над её горлом: такое хрупкое, пульсирующее, я могла бы прямо сейчас… Никто не вошел бы до утра. Все списали бы на жар, на ослабление сердца. Просто придавить… и все.