Астрея попыталась вставить слово, но он был вне себя, его ярость, всегда тлеющая под спудом, нашла новый повод.
— И пока мы говорим о наследниках! — он повернулся к ней, и его палец был направлен уже в её сторону. — Ты до сих пор не подарила мне второго сына! Мне приходится вкладывать все в этого… этого неуправляемого щенка, в то время как настоящему наследнику нужна замена! На что ты вообще годишься?!
Я больше не слушал. Их перепалка, их вечные упреки и претензии были театром, на который у меня не было билета. Я развернулся и, не сказав более ни слова, направился к выходу. Спиной я чувствовал его взгляд, полный такой ненависти, что она была почти осязаема.
«Нет причин думать, что что-то пройдет не так».
Слова отца звенели в ушах, смешиваясь с воспоминанием о моих ногтях, оставшихся на окровавленном камне.
Они все лгут: себе, мне, всем…
И я поклялся себе, что в следующий раз, когда я выйду к толпе, у меня будет козырь. Или заложник. Или армия, готовая перерезать им глотки при первом же враждебном взгляде.
Страх — это слабость, но тот, кто отрицает свой страх, — идиот. Я не идиот. Я просто лучше всех скрываю то, что может меня уничтожить.
Дверь Зала Совета захлопнулась за мной, отсекая истеричный голос отца и сдавленные оправдания матери. Я шел по коридору, и каждый мой шаг отдавался в такт старой, знакомой ярости, что пульсировала у меня в висках.
«Неуправляемый щенок». «Настоящему наследнику нужна замена».
Слова. Всегда только слова. Острые, как отравленные иглы — они были моим истинным наследством, а не корона.
Я вошел в свои покои, захлопнул дверь и прислонился к ней, пытаясь заглушить эхо его голоса. Взгляд упал на тренировочный меч, брошенный в углу. Воспоминание нахлынуло, такое же живое и болезненное, словно это было вчера.
***
Мне было около восьми. Я целый месяц тренировался с оружейным мастером, пока мои ладони не стерлись в кровь. Я научился правильному хвату, базовой стойке. Я был полон решимости, пришел в тронный зал, где отец принимал доклады от капитанов.
«Отец! Я могу продемонстрировать новый блок!»
Он обернулся, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне.
«Позже, Ренар, не сейчас».
Один из капитанов, бородатый великан, усмехнулся: «Пусть покажет, Ваше Величество. Мальчишке полезно».
Отец вздохнул, скучающе махнул рукой.
«Ладно, показывай».
Я встал в стойку, изо всех сил сжимая рукоять. Я сделал все, как учили — четко, правильно.
Он смотрел секунду-другую, потом его лицо исказилось гримасой раздражения.
«Слишком много позы. Видно, что ты боишься удара. Вся твоя наука — это танцы, а не бой. Уйди с моих глаз».
Я стоял, чувствуя, как жар стыда заливает мои щеки. Капитан сдержанно кашлянул. Я видел, как они переглядываются, видел разочарование в глазах матери, наблюдавшей с галереи. Я не дотянул. Снова.
***
Я оттолкнулся от двери и подошел к столу, наливая себе вина. Рука дрожала. Я пытался, Бог свидетель, я пытался. Я подавлял в себе все, что считал слабостью, я учился быть жестким, хладнокровным, расчетливым. Я приносил ему отчеты о придворных интригах, которые подмечал, я демонстрировал свои успехи в тактике — все это встречалось кивком, равнодушным «хорошо» или очередной уничижительной шуткой.
А потом я услышал их перепалку, этот разговор изменил все.
Я пробирался по потайному переходу за стенным гобеленом в покои матери, желая показать ей найденное мной гнездо сокола — она любила птиц. И замер, услышав голоса.
«…Я больше не могу, Золтан! Мое тело не выдержит! Последние роды едва не убили меня, и лекарь сказал…» — голос матери был полон слез.
«Лекари болваны! — рявкнул отец. — Тебе одна обязанность — родить мне наследников! Сильных! А не этого…»
«Он твой сын! — в голосе матери впервые прозвучала сталь. — Единственный! Вместо того чтобы мечтать о новых, обрати внимание на того, кто у тебя есть! Дай ему шанс! Учи его, будь ему отцом!»
Тишина, а потом он сказал слова, которые въелись в меня, как раскаленное железом клеймо.
«Быстрее петухи научатся летать, Астрея, чем эта неженка станет достойным правителем. В нем нет стержня, нет огня. Он — твоя копия, и я не знаю, что с этим делать».
Я не помнил, как ушел. Я стоял в своих покоях, глядя в стену, и чувствовал, как что-то во мне замерзает, каменеет и умирает. Все мои попытки были бессмысленны. В его глазах я был ничтожеством, ошибкой, которую нельзя исправить.