И тогда я понял, если я не могу стать сыном, которым он хочет меня видеть, я стану тем, кого он боится. Если я не могу заслужить его любовь, я заслужу его страх, а если не его, то чей-то еще…
Вскоре после этого мне «подарили» Сайласа — мальчика для битья, идеальную игрушку. И в первый же день, когда я увидел в его глазах тот же страх и ту же беспомощность, что чувствовал сам, я поднял руку и ударил.
Это не принесло облегчения, никогда не приносило, но это давало иллюзию контроля. В мире, где мой отец был неумолимой силой, а я — ничем, я, по крайней мере, мог быть причиной чьей-то боли. Я мог быть господином для кого-то, даже если был никем.
Я отпил вина, горькая жидкость обожгла горло. Да, я стал таким, какой есть — жестоким, я ломал других, потому что сам был сломан. И нет, мне не жаль. Я ни о чём не жалею.
Я посмотрел на свое отражение в темном вине. Какого сына ты хотел видеть, отец? Чёрт бы тебя побрал с твоими требованиями…
Поставив бокал, я подошел к письменному столу и отодвинул потайной ящик. Внутри, на бархатной подкладке, лежал изящный кинжал. Не парадный, с драгоценными камнями, а настоящий боевой: короткий, с узким, отточенным до бритвенной остроты клинком. Я взял его в руку, ощутив знакомую, успокаивающую тяжесть.
На этот раз все будет иначе. Идея согрела меня изнутри, как глоток крепкого спиртного. Пусть попробуют тронуть своего принца, пусть только протянут руку. Я вонжу это лезвие в глотку первому, кто посмеет приблизиться. Традиция? Плевал я, это охота, и на этот раз я — охотник.
Мысль о предстоящем насилии успокоила нервы, и я позволил себе думать о других фигурах на своей шахматной доске. Селин, искалеченная Селин — мне ни капли не жаль её. Избалованная кукла, которая плачет, когда у нее забирают самую красивую игрушку. Она не знала, что такое настоящая боль. Теперь узнает хоть немного, поделом ей.
И тут же в памяти всплыла другая фигура — Тея, уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки.
«Чёрт, а хороша эта девчонка», — с почти профессиональным восхищением подумал я.
Умудрилась нанести удар такой силы, что эхо прокатилось по всему королевству и изуродовало саму принцессу. Если бы не она, я бы точно помер со скуки в этих стенах.
В её поступке была дикая, отчаянная сила, которую я не мог не уважать. Она, как и я, была продуктом жестокости этого мира. Разница лишь в том, что её ломали открыто, а меня — под маской королевского воспитания. В этом мы были похожи, и в этом была её опасность… и потенциал.
Но эти мысли были для другого раза. Сейчас же, после унижения от отца, после приступа старого страха, мне требовался привычный, проверенный способ вернуть себе ощущение власти. Мне нужна была моя личная стрессотерапия.
Я захлопнул потайной ящик и потянулся к верхнему, вынимая оттуда пару мягких кожаных перчаток без пальцев. Они плотно облегали кисти, не стесняя движений. Я неспеша натянул их, привычным жестом растягивая кожу на костяшках.
— Где там ошивается мой пёс? — я бросил вопрос в воздух, зная, что дежурный слуга у двери услышит. Голос мой был ровным, почти ленивым. — Я давно не проводил с ним… воспитательных работ.
Я устроился в кресле, положив ногу на ногу, и принялся ждать, методично похлопывая ладонью в перчатке по колену. Предвкушение было сладким, как самый зрелый плод. Скоро дверь откроется, и я снова получу своё лекарство, хотя бы на пятнадцать минут.
Но даже этого мне достаточно.
Глава 27. Шествие в белом
Ренар
Ожидание — вот самая изощренная пытка, оно заполняет пространство между ударами сердца, растягивая секунды в часы. Я стоял у окна в своих покоях, сжимая в ладони рукоятку кинжала, холод металла был единственной реальной точкой в мире, расплывавшемся от нервного напряжения. Сегодня Традиция — мой личный судный день.
Я подготовился. Тонкий, как игла, клинок был надежно спрятан в специальном кармашке у манжеты. Одно быстрое движение — и он окажется в моей ладони. Я мысленно репетировал его, представляя, как вонзаю сталь в глотку первому, кто посмеет протянуть ко мне руку.
Мысленно я вернулся к тому вечеру, к Сайласу, к его сломанной, покорной фигуре и глухому стуку кулаков о живую плоть. Это ненадолго прогнало прочь тень отцовского презрения и холодный страх перед сегодняшним днем. Это будоражило кровь, напоминая, что я все еще могу быть причиной, а не следствием.