Селин… Я слышал, она все еще прикована к постели, её лицо — теперь бледная копия лица Теи. Мысль об этом вызывала у меня не жалость, а циничное удовлетворение. По крайней мере, я был не единственным, кого отметили шрамом — пусть и разной природы. Мое пятнадцатилетие «великодушно» перенесли, чтобы её величество могла почтительно присутствовать. Как будто мне было до этого дело.
В комнате послышалось осторожное шарканье. Я обернулся. Сайлас — он двигался на цыпочках, словно боясь разбудить спящего зверя, его лицо было бледным полотном, на котором щедрой рукой были выписаны синие и багровые пятна, а губа распухла и была разбита. Он молча принялся помогать мне облачаться в парадные одежды, пальцы дрожали, когда он застегивал застежки.
— В этот раз я буду готов, — проговорил я вслух, глядя в свое отражение в полированном щите на стене. — Я дам им отпор. Слышишь, пес? Ты ведь скучал по нашим играм?
Он молчал, сосредоточенно поправляя складки на моем плече.
— Я задал вопрос, вшивая ты псина, — мои слова повисли в воздухе, острые и не терпящие игнорирования.
Я видел, как все его тело вздрогнуло, словно от удара плетью, он замер, уткнув взгляд в пол.
— Очень скучал, — его голос прозвучал глухо и монотонно. — Думал, что я вам наскучил, и вы готовитесь меня казнить. Я счастлив, что вновь вам интересен.
Фальшь в его голосе была столь очевидной, что это вызвало у меня улыбку, его отчаяние было слаще меда.
— Вот что, — я повернулся к нему, заставляя встретить мой взгляд. — Ты должен быть неподалеку на площади, чтобы защитить меня, если я не справлюсь один. Ты понял?
Его глаза, полные затаенной боли, на мгновение встретились с моими.
— Я сделаю все для вашей безопасности, — ответил он без колебаний. В этом, по крайней мере, он не лгал. Его честь, даже сломанная, не позволяла ему поступить иначе.
Я отпил последний глоток вина, ощущая, как кисловатая жидкость придает решимости, потом развернулся и вышел, не оглядываясь.
Мои одежды были белоснежными: цвет невинности, цвет капитуляции или, быть может, савана? Я сиял, как ангел, сошедший с церковной фрески — золотая лента в волосах, безупречный камзол, высокие сапоги. Весь мой облик был ложью, идеально упакованной для толпы.
Карета медленно двигалась по улицам. Я сидел, сжимая в руке рукоять кинжала, спрятанного в манжете. Сердце колотилось, выбивая яростный ритм. Я собирал волю в кулак, готовясь к крикам ненависти, к летящей грязи, к ощущению боли.
Лошади остановились. Гул толпы обрушился на меня, как стена, я сделал глубокий вдох и распахнул дверцу.
И замер.
В меня не летели камни, меня не осыпали проклятиями.
Воздух был наполнен ароматом белых цветов. Лепестки роз, лилий, незнакомых полевых соцветий падали с неба, засыпая мои плечи, волосы, путь под ногами. Люди, толпящиеся за оцеплением из стражников, кричали, но это были не ругательства, а приветствия.
— Да здравствует принц Ренар!
— Здоровья вам, ваша светлость!
— Благослови вас бог!
Я стоял, ошеломленный, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это… подстава, такого не может быть. Это какая-то уловка, чтобы усыпить бдительность. Сейчас они улыбаются, а когда я поднимусь на помост, их ярость вырвется наружу.
Сжав челюсти, я пошел сквозь этот безумный, цветущий ад. Каждый шаг давался с трудом, каждый крик «да здравствует!» — я воспринимал как насмешку.
Я поднялся на помост, глашатай начал зачитывать древний текст, призывая начать ритуал. Стража сделала шаг ко мне, держа в руках Вериги Справедливости — тяжелые, уродливые кандалы.
И тут толпа взревела, но не от одобрения.
— Нет!
— Довольно!
— Не надо вериг!
Какой-то седой старик у самого оцепления упал на колени.
— Мы видим его чистоту! Он не должен этого нести!
Глашатай растерянно умолк, глядя на толпу, вместо суда — они выражали свою любовь, вместо требований крови — они умоляли о пощаде. Для меня…
Я стоял в центре этого белого безумия, сжимая манжет со спрятанным кинжалом, и чувствовал себя абсолютно, окончательно сбитым с толку. Все мои расчеты, вся моя броня из цинизма и ненависти оказались бесполезны против этого неожиданного, нелогичного, дурацкого проявления… доброты.
И это пугало куда сильнее, чем любая угроза.
Гул толпы нарастал, превращаясь в сплошной, оглушительный рокот: не злобы, а какого-то дурацкого, нелепого восторга.
— Нет суду!
— Он и так чист!
— Да здравствует принц!
Я стоял на помосте, и белые лепестки прилипали к моим волосам и плечам, словно снег. Внутри все закипало. Почему? Что случилось? Какие дурацкие законы они отменили? Уменьшили налоги? Раздали хлеб? Или… или это все она… Её проклятые, лицемерные визиты к черни, её дешевые улыбки и брошенные монетки? Она украла это. Украла мою… мою что? Мою ненависть? Мою войну? Я был готов к битве, а они устроили праздник.