Я чувствовал, как ярость пульсирует у меня в висках. Я сжимал спрятанный кинжал так, что металл впивался в ладонь. Я ждал этого дня с тёмным, липким ужасом, но я его ждал. Я был готов, а это… это была неправильная реакция. Диссонанс между ожидаемой болью и этой приторной сладостью вызывал тошноту. Они вырвали у меня ногти, когда я жаждал их признания, а теперь, когда я возненавидел их всеми фибрами души, они осыпали меня цветами. Это была насмешка, самая жестокая из всех.
И тут из толпы, словно шип из розового куста, донесся чей-то громкий, восторженный крик:
— А где наша принцесса? Где прекрасная Селин? Мы хотим видеть её!
Волна новых возгласов подхватила этот вопрос. «Селин! Селин! Да здравствует принцесса!»
Кровь ударила мне в голову. Так вот оно что, это не ко мне, это все к ней… Эти цветы, эти крики — они для нее. Я просто её суррогат, замена, которую они вынуждены приветствовать в её отсутствие. Они пришли не для Традиции и не для меня. Они пришли из-за нее.
Холодная ярость, острая и четкая, наконец-то вытеснила растерянность. Это была знакомая территория — ненависть. Здесь я чувствую себя, как дома…
Я поднял руку, и толпа постепенно стихла, ожидая моего слова. На моем лице расцвела та самая, отрепетированная до автоматизма, галантная улыбка. Маска идеального принца, любящего мужа.
— Возлюбленные подданные! — мой голос прозвучал ровно и тепло, будто я не сжимал в это мгновение лезвие. — Ваша любовь и забота согревают мое сердце! Принцесса Селин, моя прекрасная жена, тронута вашей преданностью! Но, увы, жестокая болезнь пока не отпускает её, — я сделал театральную паузу, изображая печаль. — Она слаба и не может разделить с нами этот день, но я знаю, сила ваших молитв и добрых пожеланий способна творить чудеса! Помолитесь же за её здоровье, и я верю, она скоро предстанет перед вами, еще прекрасней, чем прежде! — я знал, что это ложь, прекраснее она точно уже не станет.
Я видел, как по толпе пронесся вздох разочарования, смешанного с умилением. Сработало, они купились на этот дешевый спектакль.
Я стоял, улыбаясь, кивая, ловя летящие цветы, и чувствовал, как ненависть к этим людям, к Селин, к этому миру кристаллизуется во мне в нечто твердое и вечное. Они лишили меня даже моего законного страдания, они отняли у меня мою боль и подсунули вместо нее вот это — слащавый, фальшивый восторг, предназначенный другой.
Хорошо, отлично… Если они хотят ангела, они его получат, но ангел, которого они создали, несет в своем рукаве не благословение, а сталь. И когда-нибудь он им ответит за вырванные когда-то пёрышки…
Сайлас
Когда за мной послали, я уже знал, что меня ждет. Дверь в его покои открылась, и первое, что я увидел — знакомые до тошноты кожаные перчатки без пальцев. Холодок прокатился по спине. Он собирался измываться. После долгого затишья — снова это.
— Подойди, — его голос прозвучал ровно, без эмоций.
Я подошел, стараясь отключить все внутри, это единственный способ: не чувствовать, не слышать, лишь наблюдать со стороны, как бьют твое собственное тело. И улыбаться, всегда улыбаться — это моя единственная защита, моя последняя насмешка над ним.
Первый удар пришелся в ребра, вышибая воздух. Пока его кулаки обрушивались на меня, разум лихорадочно работал. Почему? Почему сейчас? Что случилось? Узнал о связях с Горном? Нет, тогда здесь уже стоял бы палач с топором. Значит, что-то другое. Что-то вывело его из себя настолько, что ему понадобилось выместить это на мне.
— Черт бы вас всех побрал… — сквозь зубы выдохнул он, нанося удар в живот. — Я бы тебе так же зарядил, отец! Ненавижу… всех ненавижу!
Его слова были обрывистыми, яростными. Значит, дело в Золтане и в Традиции. Его пугало бессилие на грядущем суде народа. Ясно, решил напомнить себе, какая на вкус власть… А я — единственный, кто не может ему ответить.
— …и более всего — твою чертову улыбку!
Последняя фраза прозвучала как свист рассекаемого воздуха. Кулак, вложивший в себя всю его ярость и разочарование, обрушился мне в лицо.