Я удивленно поднял на него взгляд, тут же пожалев об этом от резкой боли в скуле.
— Ресурсный? — переспросил я, не понимая.
— Организация врачей и аптекарей, — прошептал он, с усердием выводя невидимую грязь из моих ссадин. — Мы обмениваемся лекарствами, редкими травами… а в ящиках с сушеным котовником и корнем краснолиста теперь путешествуют и кое-какие сообщения. Контроль на выезде слабый, их интересует оружие и золото, а не бинты и микстуры.
В его словах была гениальная в своей простоте дерзость. Кто станет подозревать лекарей?
— И этот канал… он уже работает? — спросил я, чувствуя, как в груди, поверх боли, загорается крошечная искра надежды.
— Работает, — кивнул Элвин, начиная накладывать на мои ссадины прохладную мазь. — И по нему мы смогли связаться с Вальгрией. Предупредили их о том, что Элария точит когти. Они были… весьма признательны за столь своевременное предупреждение.
От этих слов по моей спине пробежали мурашки, на сей раз не от боли. Мы сделали это, мы протянули руку через горы. Мы больше не одни в этой тенистой войне.
— Совсем скоро, — продолжал Элвин, закручивая крышку на баночке с мазью, — я ожидаю ответа от братьев по ремеслу из Вальгрии. Узнаем, что они думают предпринять.
Он отступил на шаг, критически оглядывая свою работу.
— Готово. Старайся не драться пару дней, — он сказал это с такой невозмутимой иронией, что я чуть не фыркнул, и снова вздрогнул от боли.
Я медленно поднялся на ноги. Тело ныло, но голова была ясной, а дух — окрыленным. Новости от Элвина были лучшим лекарством.
— Спасибо, старый друг, — сказал я, встречая его взгляд. В его глазах читалась та же решимость, что горела и во мне.
Он молча кивнул.
Я направился к двери, но на пороге обернулся и бросил через плечо наш пароль, клятву и напоминание:
— Пусть ветер с гор не стихает.
Элвин, убирающий свои инструменты, не повернулся, но его тихий, уверенный ответ донесся до меня:
— Пока сердце в груди бьется.
Я вышел в коридор и, прижимаясь к прохладной стене, поплелся в свою каморку. Боль никуда не делась, но теперь она имела смысл. Каждый синяк, каждая капля крови были платой за наше будущее. За будущее, в котором ветер с гор Морвейна наконец сдует ненавистный замок Эларии.
***
Я стоял в толпе охраны, втиснутый между спин стражников, и наблюдал за ним. Ренар в своем ослепительно-белом убранстве был похож на ядовитый цветок, готовый распуститься в самый неожиданный момент. Я видел, как его пальцы нервно теребят манжету, и знал, что там спрятано — тот самый кинжал, который он так заботливо припрятал.
«Готовься, принц, — ядовито подумал я, чувствуя, как под ребрами ноет боль. — Готовься к битве, которой не будет.»
Тот вечер все еще горел на моем лице багровыми пятнами. Он приказал мне защитить его, и я дал слово. Честь… что от нее осталось, кроме этой исковерканной клятвы человеку-чудовищу? Но я сдержу её по-своему.
Мой план был прост: если толпа, как он того и ждал, взбунтуется и накинется на него, я брошусь «на помощь». В суматохе, в давке, один точный удар — и лезвие, предназначенное для кого-то из черни, найдет свой дом в его горле, а я буду героем, не сумевшим спасти принца от разъяренной толпы. Идеально.
Но когда он вышел из кареты, мир перевернулся с ног на голову. Не град камней, а дурацкий, нелепый ливень из цветов; не проклятия, а приветственные крики. Я видел, как его собственная маска — маска готового к бою воина — поползла, обнажая растерянность, а затем и ярость. Он был готов к ненависти, но не к любви.
И я стоял, сжимая рукоять меча, выданного мне для защиты принца, и чувствовал, как нарастает мое собственное, горькое разочарование.
Я смотрел, как он, бледный от злости, принимает их дурацкие поздравления, как лжет о болезни Селин, и ненавидел его еще сильнее. Он снова выиграл, снова ускользнул, он получил то, о чем, возможно, когда-то мечтал, и это заставило его страдать сильнее, чем любое наказание. Ирония была до боли унизительной.
Толпа ликовала, празднуя помилование своего принца. Ритуал превратился в фарс, а мой меч так и остался спрятанным.
Я не сводил с него глаз, сжимая и разжимая ладонь на рукояти меча.
«Что ж, Ренар, — подумал я, глядя на его белую, призрачную фигуру в центре этого цветочного безумия. — Радуйся, ты получил отсрочку, но не прощение. Не в этот раз, так в следующий, твое падение станет лишь слаще от этого ожидания».
А я уж дождусь.