Он сделал шаг ко мне, покачнулся и, нелепо взмахнув руками, грузно рухнул на ковёр. И… рассмеялся, пьяным, бессмысленным, по-звериному весёлым смехом. Мне стало до тошноты горько. Ему было весело, его личный ад он топил в вине, а мой — только начинался.
Молча, движимая каким-то запредельным отчаянием, я подошла и протянула руку. Он, всё так же смеясь, ухватился за неё, и я, из последних сил, помогла ему подняться и добрести до огромной кровати.
— Ты… ты прекрасна… — пробормотал он, пытаясь поймать мой взгляд. Его слова, которые когда-то могли бы заставить моё сердце трепетать, теперь звучали жалко и оскорбительно. Он потянулся, чтобы поцеловать меня, но я отвернулась, не в силах вынести запах вина.
Он не настаивал, лишь глупо хихикнул и повалился на постель, увлекая меня за собой. Мир перевернулся, я лежала под ним, заточённая в вишнёвом шелке, а он, неуклюже и по-пьяному пытаясь справиться со шнуровкой собственных штанов, что-то бормотал — бессвязный, весёлый бред.
А потом… всё закончилось. Его тело обмякло, тяжёлое и беспомощное, ровное, хриплое дыхание раздалось у меня прямо над ухом. Он заснул, просто отключился, лёжа на мне, так и не свершив того, ради чего всё это затевалось.
Я лежала неподвижно, чувствуя, как его пьяное тело придавило меня к постели и наконец, тихо-тихо, в абсолютной тишине комнаты, по моим вискам, спутываясь в волосах, покатились первые горькие, обжигающие слёзы. Всё было кончено, даже этого — самого простого, животного акта долга — у меня не вышло. Я была не просто несчастна, я была абсолютно, окончательно никчёмна.
Я выбралась из-под его тела, как из могилы. Ноги подкашивались, вишнёвая ткань платья была помята и пропахла винным перегаром. Я не пошла в свои покои — там меня ждали бы лишь стены, видевшие моё падение и взгляд Теи. Вместо этого я выскользнула в ночной сад.
Летний воздух был тёплым и густым, пахнущим жасмином и влажной землёй. Луна, холодная и равнодушная, заливала серебром дорожки. Я почти бежала, пока не достигла старой, увитой плющом беседки, скрытой в самой глубине сада. Только здесь, в этой каменной чаше, наполненной лунным светом, я позволила себе сломаться.
Я рухнула на каменную скамью, и рыдания вырвались наружу — беззвучные, сотрясающие всё тело. Я плакала не только из-за него и его поступка, я плакала из-за своей наивной веры, что когда-нибудь всё изменится; из-за своего тела, которое оказалось никому не нужным, даже в качестве инструмента; из-за долга, который я обязана исполнить.
Слёзы текли по моим щекам, по холодной серебряной маске, оставляя солёные дорожки на коже, которую он так и не коснулся. Я вытирала их тыльной стороной ладони, сжимая кулаки так, что ногти впивались в кожу.
— Нет, — прошептала я в тишину, и мой голос прозвучал хрипло от слёз, но твёрдо. — Никто не должен знать.
Мысль о том, чтобы пойти к Астрее и признаться в своём унизительном провале, была невыносима. Я не позволю им увидеть меня ещё более жалкой, не стану очередной проблемой, которую нужно решать. Я буду достойна, я должна…
Я подняла голову, глядя на луну сквозь кружево листьев.
— Я ничего не скажу, — пообещала я самой себе, и слова повисли в воздухе, как клятва. — Я буду пытаться снова и снова, сколько потребуется.
Я выпрямила спину, сгладила платье. Внутри, вместо горя, теперь тлела холодная, упрямая решимость. Это была уже не надежда, а одержимость.
— Я рожу наследника, — прошептала я, и в голосе зазвучали стальные нотки, унаследованные от матери. — Любой ценой.
Эта беседка, это тихое убежище, видевшее мои слёзы, стало свидетелем моего перерождения: из сломленной невесты я превращалась в солдата, готового сражаться в самой безнадёжной войне. Войне за своё место в этом мире, и я не собиралась проигрывать.
***
На следующее утро я вошла в покои Астреи с лицом, высеченным из мрамора. Внутри всё сжималось в ледяной комок, но я держалась прямо, как и подобает принцессе, исполнившей свой долг.
— Моя милая, — Астрея встретила меня лучистой улыбкой, протягивая руки. Её пальцы были тёплыми, почти жгучими на моей холодной коже. — Теперь ты женщина, пусть же бог будет милостив к тебе.
Она не стала расспрашивать о подробностях, и я мысленно возблагодарила небеса за это милосердие. Её взгляд скользнул по мне с гордым одобрением, и мне стало до тошноты горько, если бы она знала, какую жалкую пародию на «брачную ночь» я пережила…
Позже, проходя по коридору, я мельком увидела открытую дверь в его апартаменты. Ренар сидел, сгорбившись, у стола, лицо его было землистым, глаза ввалившимися, он походил на призрака, измождённого собственной порочностью. Сайлас, бледный и молчаливый, подавал ему кубок с водой и лекарством. Их взгляды встретились с моим на мгновение — в глазах Ренара промелькнуло смутное узнавание, а во взгляде Сайласа — что-то похожее на извинение будто ему было неловко за Ренара.