Я резко отвернулась и прошла мимо, не замедляя шага. Нет, сейчас не время для разговоров. Не в таком состоянии.
Новый план начал вырисовываться в моём сознании, холодный и безошибочный. Я буду выжидать, подкараулю его, когда он будет трезв, когда у него не останется времени, чтобы укрыться за винной дымкой. Он не успеет напиться и тогда… тогда он будет вынужден увидеть меня не как обязанность, не как назойливую тень, а как реальность, с которой придётся считаться.
Пусть это будет война на моих условиях.
Ренар
Сообщение было доставлено днём — сухим скучным тоном слуга напомнил, что «её светлость принцесса Селин почтит ваши покои с наступлением ночи для исполнения супружеского долга».
Долг — какое отвратительное слово, оно вонзилось в меня, как отравленный шип. Не желание, не страсть — долг, как будто меня, принца Эларии, вели на случку с чистокровной кобылой.
Я презирал её. Сперва — за её лёгкость, за ту дурацкую, беззаботную улыбку, которой она одаривала всех подряд. Потом — за её популярность. Чернь обожала её, в то время как на меня смотрела с опаской, а теперь… теперь я ненавидел её за это её новое, ледяное спокойствие. За эту серебряную маску, скрывающую шрам, который был единственным, что было в ней настоящего. Она даже страдать умела изящно, как на картине. И самое мерзкое — она пыталась быть милой, следовать дурацким наказам матери, говорить тихим голосом и смотреть на меня такими глазами, будто я могу в них растаять. Фу.
Мать велела быть мягким: «Она твоя жена, Ренар. Будь обходителен». Обходителен. С куклой, которая не вызывала во мне ничего, кроме скуки и раздражения. Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, вызвала у меня тошноту.
Поэтому, когда сумерки начали сгущаться за окном, я отдал единственный разумный приказ — принести вина. Сперва один кувшин, потом другой. К её приходу мир уже приобрёл мутные, размытые очертания, а внутри бушевала пьяная, горькая ярость. Мне было не больно, не страшно, мне было до чёртиков смешно. Всё это напоминало какой-то дурацкий фарс. Вот он, наследный принц, которого загоняют в постель к правильной, одобренной невесте, а он мечтает вовсе не об этом…
Дверь открылась и вошла она в каком-то багровом, как закат, платье, с этой идиотской маской. И вид её, такой торжественный и готовый к «долгу», вызвал у меня новый приступ хохота. Это было так нелепо! Так жалко и смешно! Мы — две марионетки, пляшущие под дудку своих родителей, и я единственный, кто видит эти нитки.
Я попытался что-то сказать, сделать вид, что всё под контролем, но ноги подвели. Я рухнул на ковёр и хохотал, хохотал до слёз, пока у меня не свело живот. Потом были её холодные пальцы, помогающие подняться, её молчаливое упрямство, которое бесило меня ещё сильнее. Я бормотал какие-то пошлые комплименты, которые, как я знал, она хотела услышать, и мне было противно от самого себя.
А потом… потом тёплая тьма накрыла меня с головой. Я погрузился в неё с облегчением, как в объятия старого друга. Последнее, что я помнил, — это холод её неподвижного тела подо мной и полную, абсолютную пустоту там, где должно было быть что-то иное. Хоть что-то.
Провалиться в сон, не свершив главного, ради чего всё это затевалось, — вот мой последний, жалкий и самый искренний протест.
***
Сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, принеся с собой целый ад. Голова раскалывалась на тысячи осколков, каждый удар пульса отзывался в висках огненным молотом. Язык прилип к нёбу, и во рту стоял мерзкий привкус кислого вина и собственной глупости.
Сквозь прищуренные веки я увидел знакомую фигуру — Сайлас, он двигался по комнате с тихой, почти бесшумной эффективностью, ставя на прикроватный столик кувшин с водой и тарелку с лёгкой закуской. Полосы солнечного света, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, резали глаза, как лезвия.
— Зашторь, — прохрипел я, отворачиваясь к стене. Голос был чужим, хриплым. — И принеси чего-нибудь, чтоб не сдохнуть.
Он молча исполнил приказ, погрузив комнату в спасительный полумрак. Потом протянул мне мятую серебряную чашу с мутным зельем. Я выпил залпом, горькая жидкость обожгла горло, но обещала облегчение.
Мир плыл, пол медленно раскачивался, но сквозь похмельную муть пробивалось странное, плоское удовлетворение.