Расслабиться — слово, которого я боялась больше, чем его пьяного смеха. Расслабиться — значит опустить щит, значит дать ему и всем увидеть трещины. Я не могла себе этого позволить.
Я отдала приказания Тее голосом, высеченным изо льда: приготовить два платья — одно для меня, строгое, из лёгкого серо-голубого шёлка, с высоким воротником, который будет скрывать даже биение пульса на шее. Другое — для неё: простое, выцветшее, платье служанки. Пусть все видят разницу, пусть Ренар видит, и самое главное — никакого вина в корзинах для пикника. Ни капли.
В карете пространство сжалось до размеров клетки. Ренар сидел напротив, его колени почти касались моих. Он был трезв — это пугало больше, чем его обычное состояние. Трезвый взгляд был острым, как лезвие, и таким же бесстрастным.
— Надеюсь, вид моря поднимет вам настроение, супруга, — произнёс он, и каждое слово было отполировано до ядовитого блеска. — Вы в последнее время выглядите несколько… угрюмой.
— Моё настроение подчинено долгу, супруг, — парировала я, глядя в окно на мелькающие деревья. — Как и ваше, я полагаю.
Краем глаз я видела, как Тея, сидевшая напротив Сайласа, отвернулась к своему окну, её плечи были напряжены под грубой тканью. Сайлас же сидел неподвижно, вжавшись в угол, как будто стараясь занимать как можно меньше места. Его профиль на фоне мелькающего света и тени казался вырезанным из дерева — резкий, истощённый, с тенью давно заживших синяков под глазами, но даже эта болезненная худоба не могла скрыть странной, хрупкой привлекательности в чёткой линии скулы, в разрезе темных зелёных глаз.
На берегу на нас обрушился тёплый, солёный ветер, он трепал волосы, прилипал к коже влажным, живым поцелуем — это была свобода, которой у нас не было.
Ренар, к моему удивлению, подал мне руку, помогая сойти на крупную, нагретую солнцем гальку, его пальцы были сухими и твёрдыми.
— Пройдёмся? — это прозвучало как приказ.
Мы пошли по кромке воды, где волны оставляли кружево пены. Он пытался вести светскую беседу — о видах на урожай, о новых кораблях в порту, я отвечала односложно. Вся моя сущность была сосредоточена на том, чтобы не дрогнуть, не показать, как бьётся сердце, как ненавистен мне этот фарс, и на том, чтобы не смотреть туда, где Сайлас и Тея раскладывали ковёр.
Ренар сбросил с плеч свой дорожный плащ — лёгкий, из мягкой ткани. Небрежным жестом он бросил его на песок и, не оборачиваясь, позвал:
— Тея, убери это!
Его голос, перекрывавший шум прибоя, был полон привычного повелительного тона, но в нём прозвучала какая-то новая, пристальная нота. Я невольно наблюдала за этим.
Тея подошла медленно, она не спешила подбирать плащ с земли, как сделала бы робкая служанка. Она остановилась рядом, и её тень упала на светлую ткань. Ренар повернулся к ней, он смотрел на неё не как на слугу, — он смотрел так, будто разглядывал сложный механизм, который вот-вот запустит, или диковинное животное, чьи повадки изучал.
Я видела, как Тея медленно наклонилась, подняла плащ, и когда она выпрямилась, их взгляды встретились. Она не опустила глаза и в её позе, в молчаливом вызове этого взгляда, не было ни капли покорности. Это была тихая, опасная демонстрация силы, которая мне была недоступна. Она резковато развернулась и быстрыми шагами удалилась.
Волна ярости и чего-то острого, похожего на страх, подкатила к горлу, я резко отвернулась, и мое движение было таким небрежным, таким исполненным ложного равнодушия, что обручальное кольцо — широкое, тяжёлое, холодное — соскользнуло с моего пальца.
Звякнув, оно упало на мокрый камень и, подпрыгнув, исчезло в тёмной расщелине меж валунов, куда тут же хлынула очередная волна.
— Моё кольцо! — крик вырвался сам собой, голый и полный настоящего ужаса.
Ренар обернулся, его взгляд скользнул по моему лицу, искажённому паникой, потом — по расщелине, где поблёскивало моё потерянное будущее. На его лице не появилось ни тени беспокойства, лишь лёгкая, скучающая усмешка.
— Сайлас, — позвал он, не повышая голоса. Шум прибоя донёс его слова с ледяной чёткостью. — Развлеки свою принцессу, помоги ей найти её… безделкшку. А я пойду перекушу.
Он развернулся и пошёл прочь, к расстилающемуся на песке ковру, к корзинам с едой, к Тее, которая, выполняла его поручение с дерзостью в глазах.
Я осталась стоять, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он назвал обручальное кольцо «безделушкой» и ушёл перекусить. Всё, что связывало меня с этим местом, с титулом, с призрачным смыслом моего существования, лежало там, в солёной воде, а его это волновало меньше, чем кусок сыра.