— Благодарю вас, — прошептала я, и голос мой звучал хрипло.
— Вам… вам следует быть осторожнее, ваша светлость, — пробормотал он, отводя взгляд, его рука инстинктивно потянулась поправить упавшую прядь, снова скрывая шрам. — Камни скользкие.
Мы стояли так несколько секунд, в гуле прибоя, в неловкости, которая была гуще и реальнее всего, что было между мной и Ренаром. Потом он молча подобрал мою накидку, отряхнул песок и осторожно накинул мне на плечи. Его пальцы лишь на миг коснулись моей шеи.
— Пойдемте, — сказал он тихо. — Вас ждут.
Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, и пошла за ним назад, к ковру, к пикнику, к мужу. Но внутри всё было перевёрнуто, я не чувствовала уже прежнего ужаса — лишь жар там, где коснулись его пальцы, и смотрела на его спину, на острые лопатки, проступающие сквозь ткань, с новым, странным и пугающим чувством, которое не имело названия, но было живым. Очень живым.
Ренар
Она уронила кольцо. Истеричный, жалкий визг, контрастирующий с её обычно ледяным спокойствием. Я наблюдал, как паника исказила её черты под серебряной маской, как она металась, превращаясь из принцессы в испуганную девочку.
И мне стало до тошноты скучно. Ещё одна постановка, ещё одна эмоция, которая должна была что-то значить, но была лишь частью роли. «Жена, дорожащая символами брака». Фу.
— Сайлас, развлеки свою принцессу, — бросил я, отворачиваясь, пусть возится с её цацками, у меня было дело поважнее.
Я направился к ковру, где Тея застыла в ожидании, будто изваяние, высеченное из бледного камня и багрового шрама. На её лице не было ни жалости, ни злорадства, было… ожидание, как будто она знала, что я подойду.
— Смотри, как она суетится из-за безделушки, — начал я, принимая из её рук кубок с прохладным лимонадом (никакого вина, какая предусмотрительность). — Ей так важно держать лицо, всегда в маске, даже шрам свой прячет, как будто его нет. Как будто можно спрятать правду под серебром.
Тея не ответила сразу — смотрела туда, где Сайлас, забравшись по колено в воду, методично ощупывал дно расщелины.
— Маска даёт иллюзию выбора, — сказала она наконец, её голос был ровным, без интонаций. — Иллюзию, что ты контролируешь, то что видят другие.
Я повернулся к ней, отпивая, её профиль на фоне серого моря был поразителен: не красивый в привычном понимании, а сильный. Шрам тянулся через все лицо, подчёркивая линию скулы, как трещина на фарфоре, скрепляющая его, а не разрушающая.
— А ты не носишь маску, — заметил я. — Ни серебряную, ни… какую-либо другую. Почему?
Она медленно перевела на меня взгляд, глаза её, цвета ясного неба, встретились с моими без тени подобострастия. В них была усталость и вызов.
— Потому что этот шрам — единственная правда в моей жизни. Скрывать его — значит соглашаться с тем, что он — позор, а я его ношу как знамя. Знамя войны, которую я проиграла, но не закончила.
Искренность ударила, как пощёчина — неприятная, обжигающая, но честная в отличие от всей сладкой лжи, которой был пропитан замок. Я фыркнул, но в этом звуке было больше признания, чем насмешки.
— Честно. Неприятно, но честно.
Я помолчал, наблюдая, как Сайлас что-то вытаскивает из воды, а Селин, забыв о достоинстве, хватается за его руку. Меня вдруг затошнило от всего этого: от их немой драмы, от давящего неба, от ожиданий, висящих в воздухе, густых, как туман, и от того, что нет ни капли вина, чтоб запить этот фарс.
— Знаешь, в чём моя правда, тень? — сказал я тихо, почти про себя, но знал, что она слышит. — Я трус.
Она вздрогнула, её бдительная поза дрогнула. Она ожидала чего угодно: насмешки, издёвки, приказа, но не этого.
— Трус? — повторила она, и в её голосе впервые прозвучало недоумение. — Принц Эларии?
— Настоящий трус не боится меча, — сказал я, и слова, годами копившиеся под спудом вина и сарказма, хлынули наружу сами собой, подчиняясь её странной, молчаливой силе. — Он боится будущего, боится стать звеном в той же цепи, что и его отец. Видеть, как эта… правильность, — я кивнул в сторону Селин, которую Сайлас уже вёл обратно, — рождает нового несчастного наследника, чтобы продолжить тот же прогнивший цикл. И мой протест — вот такой: жалкий, пьяный и беспомощный. Не исполнять долг, не давать им того, чего они хотят, даже если для этого нужно быть мерзавцем в глазах той, кого сделали моей женой.
Я выдохнул, опустошенный. Никогда, ни единому живому существу я не говорил этого, даже Сайласу, особенно Сайласу, а ей сказал. Почему?