Тея долго смотрела на меня, в её взгляде не было ни ужаса, ни презрения, была работающая мысль — она взвешивала мои слова, пропускала их через призму собственного опыта.
— Это не трусость, — произнесла она наконец. Тихим, но абсолютно твёрдым голосом. — Это… здравомыслие. Бояться стать монстром — это не слабость. Слабость — стать им, потому что так проще, — она сделала паузу, её взгляд стал пронзительным. — Ваш отец… он не оставил вам выбора, кроме как быть его отражением, а вы боретесь с собственным отражением, пытаясь стать кем-то другим. Вы, как осколок, который не может собрать себя заново.
Мир на мгновение замер, шум прибоя, крики чаек — всё отступило. Она не просто поняла, она сформулировала, вскрыла самую суть моего бунта, моего саморазрушения, и назвала это не позором, а… здравомыслием. В её словах не было прощения, было признание в родстве душ, заточённых в разных, но одинаково тесных клетках.
Я смотрел на неё, на это бледное, изувеченное лицо, и видел в нём не служанку и не игрушку, а единственного человека в этом королевстве, который говорил со мной без лжи. Это было опасно, невыразимо опасно и пьяняще.
— Ты видишь слишком много, тень, — прошептал я. — Это опасно.
И тут она улыбнулась — небольшая, едва заметная улыбка, которая потянула багровую ткань шрама, превратив его из клейма в знак принадлежности к какой-то тайной, понятной только нам двоим правде.
— Опасно для кого, ваше высочество?
Её вопрос повис в воздухе, острый и тихий, как лезвие, приложенное к горлу, и в её голосе — не дерзость, а что-то куда более интересное — соучастие. Она не просто бросала вызов, она предлагала разделить риск. Этого не делал никто. Никогда.
В этот момент они вернулись. Селин, с высоко поднятой головой и мокрым подолом, шла впереди. Необычный румянец горел на её бледных щеках, и это было не от солнца. Сайлас шёл следом, на почтительной дистанции, его взгляд упёрся в землю, но я уловил остаточное напряжение в его худых, жилистых плечах — та напряжённость, которая бывает у пса, ожидающего удара, а ещё — быстрый, крадущийся взгляд, который он бросил на её спину, прежде чем занять своё место у сложенных вещей.
Что-то произошло там у скал, что-то не для чужих глаз, тихое и совсем не входившее в мои планы. Моя прогулка с куклой, её унижение из-за кольца, моя беседа с девочкой для битья — всё это было моим сценарием. А эта… эта внезапная тишина между ними, заряженная как воздух перед грозой, была чужой репликой.
И видя, как Селин, садясь на край ковра, тщательно избегает смотреть на Сайласа, а тот делает всё, чтобы превратиться в невидимку, я почувствовал не раздражение, а холодный, как морская глубина, интерес.
И она не брезгует даже вниманием пса?
Какая отчаянная, какая… смешная. Но смех не шёл, было что-то другое — что-то в том, как мой вечно покорный слуга, моё отраженное унижение, осмелился посмотреть на неё. Не как на принцессу, а как на женщину. А она… позволила, может, даже увидела его — нищего, избитого сына предателя. Это был абсурд.
Я поймал взгляд Теи, она сидела, подобрав ноги, её пальцы теребили край моего плаща, который она так и не унесла. Она тоже всё видела, и в её глазах, этих нежных голубых озёрах, я прочитал не осуждение, а то самое холодное понимание. Она разгадала этот немой обмен за долю секунды. Мы были по разные стороны баррикад, но мы смотрели на одно и то же поле боя, видели одни и те же слабые места, одни и те же зарождающиеся трещины. Она была моим… союзником в понимании, врагом по положению — самой опасной и самой притягательной загадкой.
— Кажется, пора, — сказал я громко, нарушая тягучее молчание. Я не встал сразу, позволив всем ощутить вес этого паузы. — Солнце клонится и аппетит, после морского воздуха у меня волчий.
Я медленно поднялся, отряхнул несуществующую пыль с камзола. Мои глаза встретились с глазами Сайласа, он тут же опустил свой взгляд, но я успел заметить в нём тень той самой тревоги, что была у него на скалах. Хорошо, пусть тревожится.
— Собирайте вещи, — бросил я в пространство, но это, конечно, было обращено к нему и к Тее.
Селин поднялась первой, её движения были резкими, отточенными, будто она отрабатывала сложный танец. Она даже не кивнула мне, просто пошла к карете, оставляя за собой след на влажном песке, её спина была прямая как шпага, но я видел, как дрожат кончики её пальцев, сжимающих мокрый шёлк платья.
Пока Сайлас и Тея молча, с привычной эффективностью, сворачивали ковёр и укладывали корзины, я наблюдал, как их руки иногда оказываются рядом, но не касаются друг друга. Как Тея, передавая ему свёрток, на мгновение задерживает взгляд — не на нём, а на его руках, в которых всё ещё, казалось, дрожал отзвук чужого тепла. Как Сайлас, принимая вещь, делает это так, чтобы их пальцы ни в коем случае не соприкоснулись. Это был не страх… Это была вина — жгучая, яркая вина того, кто сделал что-то запретное.