«Интересно, — подумал я, чувствуя, как в уголке рта зарождается та самая, холодная, улыбка. — Мой верный пёс нашёл себе новую игрушку. Игрушку, которая принадлежит мне по праву. Как это… мило.»
В карете, на обратном пути, тишина была иного сорта: не та напряжённая, полная ненависти тишина, что была по дороге сюда. Она была густой, тяжёлой, как пар от дыхания в ледяной комнате. Селин смотрела в своё окно, но её отражение в тёмном стекле было размытым, отсутствующим. Она была не здесь, она была там, на скалах, где ветер срывал накидку, а чьи-то руки ловили её. Сайлас сидел, уставившись в пустоту между моими коленями и её платьем, его челюсть была так сильно сжата, что на скуле выступила тень мышцы. Каждый мускул в его худом теле был напряжён, будто он ожидал удара, который вот-вот придёт со стороны — от меня.
А Тея… Тея выглядела задумчивой, она не смотрела ни на кого, её палец бессознательно водил по грубой ткани своего платья, повторяя изломанную линию шрама на лице. Но временами её взгляд скользил по мне - быстро, оценивающе, как будто она тоже что-то рассчитывала в уме.
И я чувствовал странное, горькое оживление. Пикник как жест примирения провалился с треском, он не сломал ледяную стену моей жены, не заставил её просить, не унизил до слёз. Вместо этого он создал нечто новое - незримую нить, натянутую между ней и моим слугой. И ещё одну — между мной и этой дерзкой тенью с глазами цвета неба. Он расставил фигуры на доске в новом, куда более интересном порядке.
Когда карета, наконец, остановилась в замковом дворе, и Селин с Теей, не оборачиваясь, не прощаясь, вышли и скрылись в полутьме арочного прохода, я задержался. Сайлас замер у дверцы, ожидая, пока я сойду.
Я не спешил, спустился на брусчатку, потянулся, будто наслаждаясь вечерним воздухом. Потом прошёл мимо него, остановившись так, что мое плечо почти касалось его груди.
— Кажется, ты сегодня оказал неоценимую услугу принцессе, — сказал я тихо, не глядя на него. Каждое слово падало, как камень в колодец. — Поддержал, нашёл её… сокровище.
Я позволил паузе повиснуть, наполняясь всем, что он мог в неё вложить: страхом, виной, надеждой.
— Пёс, — добавил я на выдохе, уже отходя, но бросил через плечо, чётко, чтобы ни одна буква не потерялась: — Будь готов. Её… благодарность может потребовать продолжения.
Я не оглянулся, чтобы увидеть выражение его лица. Мне не нужно было, я чувствовал, как за моей спиной замирает его дыхание, как натягивается, готовая лопнуть, та самая незримая нить.
И улыбка, с которой я шагнул в прохладную тень замка, была холодной и живой. Впервые за долгие месяцы скука отступила, уступив место острому, хищному интересу.
Глава 30. Неверные сердца
Селин
Беседка из плюща и старого камня была единственным местом, где я могла дышать. Вернее, не дышать — выдыхать. Выдыхать тот ядовитый воздух замка, что за день накапливался в лёгких: взгляды слуг, полные жалости; советы Астреи, чтобы забеременеть; и самое главное — запах его покоев. Смесь дорогого вина, горьких трав и того, что я научилась распознавать как запах презрения.
Всё шло по скрипучему, бесплодному кругу. Вечером я приходила к нему. Он был либо пьян и насмешлив, либо трезв и холоден. Иногда он просто говорил «уходи», даже не поднимая головы от бумаг. Иногда смотрел на меня тем взглядом, от которого кровь стыла в жилах — будто оценивал не женщину, а неудачно выполненный заказ. Ни разу… ни разу не было даже намёка на ту неловкую попытку, которая закончилась его пьяным сном.
Я стала приходить сюда, в эту каменную чашу, залитую лунным светом, после каждого такого визита. Не чтобы плакать. Сначала — чтобы просто стоять и чувствовать, как камень под ногами твёрже и реальнее, чем весь мир притворства, в котором я жила. Но вскоре камень перестал помогать. И тогда пришли слёзы. Тихие, бесшумные, выжимающие душу насухо.
В эту ночь было особенно плохо. Он не был пьян. Он был трезв, циничен и до тошноты вежлив. «Не сегодня, супруга. Я утомлён. Да и вы, кажется, не в духе. Это не способствует зачатию наследника, не так ли?» Его улыбка была тоньше лезвия бритвы. Я вышла, не проронив ни слова, но внутри всё кричало от унижения и бессилия.