В беседке я рухнула на скамью, и рыдания наконец вырвались наружу — некрасивые, давящие, с комом в горле и судорогами в животе. Я сгребла пальцами серебряную маску и швырнула её на скамью рядом. Холодный металл блеснул в лунном свете, безликий и бесчувственный. Как и я. Я уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как солёная влага проступает между пальцев, щипля края шрама. Мне было всё равно. Здесь, в этой ночи, в этой немой беседке, я была никем. Ни принцессой, ни женой, ни надеждой королевства. Я была просто ничтожеством…
Шаги заставили меня вздрогнуть и застыть. Тихие, осторожные, но не пытающиеся скрыться. Я не стала поднимать голову, надеясь, что это просто садовник или ночная стража, и они пройдут мимо, смущённые видом плачущей женщины.
Но шаги остановились у входа в беседку.
— Ваша светлость, — прозвучал голос. Негромкий, без привычной служебной скованности. В нём была… усталость. Такая же, как у меня.
Сайлас.
Позор ударил в лицо жаркой волной. Он видел. Видел меня без маски, раздавленную, жалкую. Я потянулась к холодному металлу на скамье, но пальцы дрожали, а тонкие завязки спутались.
— Позвольте, — сказал он ещё тише и сделал шаг вперёд.
— Не подходите! — вырвалось у меня хриплым шёпотом. Но это был не приказ будущей королевы. Это был крик загнанного зверя.
Он остановился. В лунном свете его худощавая фигура казалась призрачной. Тень от листьев плюща ложилась на его лицо, скрывая выражение.
— Я… я не хотел вас тревожить, — сказал он. — Я часто гуляю здесь ночью. Когда мысли не дают уснуть. — Он сделал паузу. — Я видел, как вы приходите. Не первый раз.
Значит, он знал. Знал о всех моих ночных поражениях. Стыд достиг апогея, но вместе с ним пришло странное облегчение. Он знал. И он не воспользовался этим. Не донёс. Не смеялся.
— Зачем вы здесь? — спросила я, всё ещё не глядя на него, безуспешно пытаясь распутать узел на завязке.
— Чтобы подумать. О своём, — его голос прозвучал прямо и горько. — О том, что меня здесь держит. О своей судьбе…
Его слова попали прямо в сердце. Такую же ношу, какую я прятала под маской, он носил под сердцем у своей бледной, избитой жизни. Мы были разными пленниками одной тюрьмы.
Я наконец подняла на него взгляд. Он стоял в трёх шагах, не приближаясь, давая мне пространство. Его тёмные волосы были растрёпаны ветром, прядь снова упала на глаза. В его зелёных глазах, обычно потуплённых, сейчас отражался лунный свет и что-то ещё — не жалость. Понимание.
— Уходите, — сказала я, но в голосе уже не было силы. — Вы не должны меня видеть такой.
— Почему? — он не двинулся с места. — Потому что это против правил? — В его вопросе прозвучала та же горькая ирония, что жила у меня внутри. — Здесь, в этой беседке… никаких правил нет. Они остались там, — он мотнул головой в сторону освещённых окон замка. — Здесь только камень, плющ и… те, кому не спится.
Он был прав. Здесь, в этой лунной чаше, не было ни «вашей светлости», ни «пса». Были только двое несчастных дураков, искавших глоток воздуха.
Мои пальцы окончательно сдались, беспомощно опустив спутанную маску. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как новая волна дрожи подкатывает к горлу.
— Я не могу, — прошептала я в ладони, уже не зная, о чём говорю. Не могу надеть маску? Не могу продолжать попытки с Ренаром?
Послышался мягкий шорох шагов по гравию. Он приблизился, не нарушая тишины. Остановился рядом со скамьей.
— Не прячьтесь, — сказал он так тихо, что это было похоже на мысль, высказанную вслух. — Не сейчас. Не при мне.