Сейчас эти слова звучали иначе. Не как констатация, а как… разрешение. Приглашение.
Я медленно отняла руки от лица и посмотрела на него. Он стоял так близко, что я видела тень его ресниц на щеках, напряженную линию скулы. Видела, как его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрому от слёз шраму, и в нём не было ни отвращения, ни страха. Было принятие. Горькое, как полынь, и тёплое, как последний уголёк в остывающем камине.
Я вспомнила темноту того коридора. Его внезапные, сильные руки, прижавшие меня к стене. Его губы на моих — не знавшие, кого целуют, но полные такой отчаянной жажды, что я ответила на неё, забыв обо всём. Я вспомнила холм над столицей и то, как его лицо стало маской ужаса, когда я раскрыла правду. Как он отступил, словно обжегшись, и закрылся от меня наглухо.
— А от себя могу я спрятаться? — сорвалось у меня с губ шёпотом, полным той же старой, невысказанной боли. — От того, что было тогда в темноте?
Он замер. В его глазах что-то дрогнуло, забурлило, словно лёд на реке, под которым уже бешено несётся вода. Он увидел. Увидел не принцессу, а ту самую девушку из коридора в чужом платье. Увидел ту тайну, что была нашим общим достоянием.
— Я пытался, — прохрипел он, и его голос прозвучал надтреснуто. — Клянусь, я пытался забыть. Запереть это. Потому что это было… опасно. Для вас. Для меня.
— А что из этого вышло? — мои слова прозвучали горько. — Вы стали счастливее? Я? Мы оба просто… продолжаем медленно умирать. Каждый в своей клетке.
Он молчал, глядя на меня, и в его взгляде шла борьба. Я видела в нём всё: и страх, и вину, и ту самую запретную нежность, которую он давил в себе месяцами.
— Она холодна ко мне, — вдруг вырвалось у него, будто признание, вырванное силой. Он говорил о Тее. — А вы… — он запнулся, с трудом подбирая слова, но его глаза говорили за него. — Вы… дорожите. Тем моментом. Храните его, — он замолчал на миг, потупив взор. — И я, признаться, тоже его храню…
Это было всё. Последняя нить, удерживающая его. Его любовь к Тее покрылась льдом, оставив после себя пустоту. А наша общая, выстраданная тайна оказалась живой и тяжёлой, как цепь, сковывающая по рукам и ногам.
Он медленно, как во сне, опустился перед скамьей на колени. Бережно, с робостью, он взял мои холодные руки в свои и прижал их к своему лицу, к щекам, которые горели. В его жесте была не просьба, а отчаянная попытка остудить свой пыл, найти точку опоры.
— Я не должен говорить вам это, — прошептал он в мои ладони, и его дыхание было горячим и неровным. — Это… неправильно. Опасно.
Я не стала спорить. Вместо этого я высвободила одну руку из его хватки. Он замер, ожидая, что я оттолкну его. Но я не оттолкнула.
Мои пальцы коснулись его лица. Повторили тот путь, что проделали однажды в темноте коридора. Провели по линии скулы, по щеке, к виску, где пульсировала жилка. Осторожно, как тогда. Только теперь я видела то, до чего тогда лишь дотрагивалась: бледный шрам над бровью, тень усталости, отражение моей собственной боли в его зелёных глазах.
— Неправильно, — тихо согласилась я. — Как и этот шрам. Как и мой. Как всё, что они с нами сделали.
Моя рука опустилась на его шею, нашла пульсацию крови под челюстью, почувствовала, как сжались мышцы его горла от сдерживаемого напряжения.
Он вздрогнул, его веки дрогнули.
— Ваша светлость… не нужно. Вы поставите себя под угрозу… Я того не стою.
— Молчи. Ты — единственное настоящее, что у меня есть в этом замке. И сейчас... ты стоишь всего.
И я сама наклонилась вперёд. Медленно, давая ему время отпрянуть, отшатнуться, образумить меня.
Он не отшатнулся.
Мои губы нашли его в полутьме. Так же, как тогда. Но теперь не было ни неожиданности, ни тьмы. Была только ясная, страшная и невероятно простая правда.
Не было страсти в привычном смысле. Не было жара.