— Не всегда одна. Иногда... тишина там бывает слишком живой. Как будто её делят на двоих.
Мир замер. На двоих?
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Мой ум, уже отравленный подозрениями после пикника, мгновенно сложил картинку. Селин, плачущая в беседке. И... он. Вечно верный, вечно присутствующий. Пёс, который уже однажды осмелился прикоснуться к ней.
— На двоих... — я повторил, и голос мой прозвучал чужим. — Мой верный пёс тоже, кажется, имеет слабость к ночным прогулкам. Какое... интересное совпадение.
Я посмотрел на неё, ища подтверждения, отрицания, чего угодно. Но Тея просто смотрела на меня. В её глазах не было ни злорадства, ни жалости. Было лишь ожидание. Как будто она не рассказала мне новость, а лишь подтвердила то, что я уже знал, но не хотел признать.
— Совпадения — это то, во что верят глупцы, — произнесла она тихо. — Умные люди... видят узор.
Она не донесла на свою госпожу. Она провела меня к краю пропасти и дала заглянуть вниз. И сделала меня соучастником этой догадки. Яркая, жгучая злость сменилась холодным, пронизывающим интересом. Я подошёл к ней ближе.
— И какой узор видишь ты, такая умная?
— Узор из одиночества, ваше высочество. Он, как известно, сводит людей вместе. Даже тех, кого, казалось бы, всё должно разводить в разные стороны.
Её слова били точно в цель. Я махнул рукой в сторону стола с вином.
— Выпей. Со мной. Мне... надоело пить в одиночестве.
Она, не колеблясь, взяла кубок и отпила. Дерзко. Стоя. Как равная. Это бесило и пьянило одновременно.
Я снова налил себе, глядя на тёмную жидкость, и осушил кубок до дна, не поперхнувшись.
— Знаешь, что самое смешное? — начал я, и слова потекли сами, вырываясь наружу, как гной из нарыва, под действием пьяной откровенности. — Я каждый раз придумываю новую гадость. Чтобы оттолкнуть её. Чтобы увидеть, как треснет этот её ледяной фасад. А она... просто смотрит. И уходит. И приходит снова. Как будто не понимает, что её здесь не хотят. Или понимает, но ей всё равно. Её долг важнее. Как и моё обещание самому себе... — Я горько фыркнул. — Только моё обещание — отсылать её. А её — приходить. Мы как два осла, которые упёрлись лбами в одну и ту же стену, но с разных сторон.
Я замолчал, и тишина наполнилась гулом собственных мыслей. Потом, почти шёпотом, слова, которые я никогда и никому не говорил, выскользнули сами:
— А ведь я даже не знаю... как это делается. Не в теории. А так... чтобы сделать. С ней.
Я закатил глаза, пытаясь придать этому вид шутки, но смех вышел надтреснутым, болезненным.
— Не правда ли, глупо? Наследный принц Эларии, которого пугает постель, – я засмеялся.
Я ждал её колкости. Едкой шутки, которая позволит мне снова надеть маску циника и пошутить над собой первым. Но тишина затягивалась. Я рискнул взглянуть на неё.
Тея стояла, держа кубок, и смотрела не на меня, а куда-то внутрь себя. Её лицо потеряло всю привычную дерзость.
— Это не глупо, — сказала она. — Это... страх. Но не того, что делать. Ты боишься того, что будет после.
Я замер, чувствуя, как под кожей пробегают мурашки.
— Того, как она посмотрит на тебя утром, — продолжала она, её взгляд стал пронзительным, будто она читала мои самые потайные мысли. — Того, что ты увидишь в её глазах — а потом и в глазах всего двора — подтверждение, что ты плохо справился, показал себя неудачником. У которого не всё… прошло гладко. А если она не забеременеет быстро – то подтверждением того, что это твоя вина.
Горло сдавило. Она вывернула меня наизнанку одной фразой.
Чёрт возьми. Чёрт возьми! Она сформулировала тот самый кошмар, который будил меня по ночам и заставлял заливаться вином. Страх потерять лицо. Перед матерью, перед отцом… Потерять его окончательно.