Тея помолчала, дав этим словам врезаться в сознание. Потом её голос смягчился, стал не аналитическим, а... почти сочувственным.
— И решить это можно только одним способом. Сделать так, чтобы этого взгляда — того, самого страшного, растерянного — никто и никогда не увидел. Чтобы он остался в темноте. С тем, кто... не посмеется. Кто не будет потом этим хвастаться или шантажировать. Кто просто... поделится этим первым разом. И унесёт память о нём с собой в могилу.
Она медленно подняла на меня взгляд. На её щеках горел яркий румянец, но теперь он выглядел не стыдом, а огнём опасной, жертвенной решимости.
— Найти того, с кем можно быть... просто человеком, который тоже ничего не знает. Чтобы растерянность была разделена на двоих. Чтобы первый раз был не экзаменом, а... открытием. Для обоих. Без последствий. Кроме одной.
Она замолчала, дав мне понять, о каком последствии идёт речь. О связи, которая будет крепче любой клятвы. Обратной стороной этого абсолютного доверия был абсолютный, смертельный шантаж.
— Я... тоже не знаю, — выдохнула она, и это прозвучало как окончательное разоружение. Как признание в родстве не только по боли, но и по этому неведению. — Я читала такие книги, но… никогда не заходила дальше чтения. Так что, видишь… мы в равных позициях. Оба ничего не знаем. Оба боимся.
В её глазах теперь была не игра. Была страшная, обнажённая правда предложения, от которого невозможно отказаться, потому что оно — единственный выход из ловушки.
Я замер. Мой ум, привыкший к хитросплетениям, отказывался верить в простоту и прямоту этого предложения.
— Неужели я слышу это от тебя? — фыркнул я, но в звуке не было силы. — От той, что готова была разорвать меня на части за прикосновение?.. Признаться, я поражён.
Я подошёл вплотную, поставив кубок на стол, изучая её лицо, ища подвох, ложь, скрытый расчёт. Но видел только то самое смятение, которое когда-то с таким торжеством читал в её глазах после своих насильственных поцелуев. Только теперь оно было таким естественным и невинно-обезоруживающим.
— Тогда... ты хотел доказать, что я тоже этого хочу, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Что во мне есть та же грязь, что и во всех остальных. Что я не лучше. Ты добился своего. Я хочу. Но не так, как ты думаешь…
«Почему» — это слово вертелось у меня на языке, но я не мог его выговорить. После всего, что я с тобой сделал…
— Ты не хочешь опозориться перед ней. Перед ними всеми. Хочешь быть не мальчишкой, который боится, а.. — она искала слово, — ... хозяином положения. Даже если это будет всего лишь исполнение долга. И я готова разделить с тобой это…
Тут до меня наконец дошло. Весь ужасающий, невероятный масштаб её предложения. Она готова стать... тренировочным полигоном. Тайным соучастником. Чтобы уберечь мою гордость.
В глазах потемнело от бури эмоций. Недоверие. Насмешка. Смущение. Азарт. И... стыд. Жгучий, унизительный стыд оттого, что путь к моему «триумфу» лежит через эту жалкую, детскую неопытность. Я схватил её за подбородок — не с прежней силой, а почти отчаянно.
— Я тебе не верю, мышка. Ты ведёшь какую-то игру... Объяснись! Какова твоя цель?! Власть? Защита? Чего ты хочешь?!
Она не пыталась вырваться. Её взгляд был спокоен и невыносимо ясен.
— Моя цель была – выжить. Пока ты не показал мне, что я — не просто тень. Что моя боль — моё оружие. Ты увидел меня настоящую. А они... — она кивнула в сторону двери, — ...видят только лишь функцию. Принцессу. Наследника. Двойника. Ты первый дал мне правду. Самую страшную. Теперь я даю тебе свою. Самую личную. Не для власти над тобой. Для... равенства в этой войне.
Она положила свою руку поверх моей, сжимавшей её подбородок. Её пальцы были холодными.
— Ты издевался надо мной, чтобы раскрыть во мне жестокость. И ты нашёл её. Ты целовал меня, чтобы доказать мою порочность. И доказал её. Но под моей жестокостью была боль. А под порочностью... это: желание быть той, с кем ты будешь настоящим. Даже если «настоящий» ты — это растерянный мальчик, который боится опозориться… Я приму это так же, как ты принял меня…