Иначе придёт мать. Придёт лекарь. И окажется, что я — не мужчина. Не способный даже на простой животный акт. А Селин... чёрт возьми, Селин может найти утешение в объятиях того самого пса, чей взгляд полон такой покорности, что мне аж тошно!
Мысль ударила, белая и яростная, но уже слишком поздно. Решение было принято. Гордость была принесена в жертву. Не благородно, не добровольно — а трусливо, уродливо, из страха перед большим позором.
И от этого осознания, от этой окончательной, бесповоротной потери себя — того, кем я притворялся, и тем, кем я, возможно, мог бы быть, — по моей щеке, назло всем моим правилам, всем насмешкам, всему цинизму, скатилась первая за долгие годы горячая, беззвучная, горькая слеза.
Она была не раскаянием и не жалостью.
Она была надгробным памятником. Тому принцу, каким я себя воображал. И тому мужчине, которым мне отныне предстояло стать — мужчине, чья сила будет зиждиться на тайнах, чья власть будет пахнуть изменой, а первый шаг к трону будет сделан в темноте, на краю постели с чужой тенью.
Я смахнул её тыльной стороной ладони, резко, будто стирая улику. Но вкус соли на губах остался. И пустота внутри — тоже. Нет, теперь я должен идти до самого конца. У меня уже нет другого выбора…
И никогда не было.
Глава 30. Неверные сердца (часть 2)
Селин
Утро после ночи в беседке началось не с рассвета, а с удара колокола, точнее, с беззвучного звона, застывшего у меня в висках. Я проснулась с ощущением, будто моё тело — не моё. Пальцы сами тянулись к губам, ища отпечаток, который оставили не его губы, а его тишина — та тишина, что была между нами после.
На щеке под маской всё ещё горел след от его ладони, смахнувшей слезу. Это не ощущалось как прикосновение влюблённого, а скорее, как нужда изголодавшегося по теплу. Такое же жадное и необходимое, как глоток воды в пустыне и такое же преступное.
Я едва успела натянуть на себя церемонную маску спокойствия, как пришла служанка с вестью, от которой кровь отхлынула от лица.
— Её величество королева Астрея просит вас к себе, ваша светлость, немедленно.
Не «приглашает», «просит», и «немедленно»… В голосе служанки сквозило то самое, знакомое до дрожи сочетание сладости и подхалимства.
Дорога по коридорам казалась пыткой, каждый шаг отдавался в висках эхом.
Астрея ждала меня в своём светлом будуаре, залитом утренним солнцем, она казалась воплощением спокойствия и силы, высеченной из мрамора и позолоты. И тем страшнее была та тень, что промелькнула в её глазах при моём появлении.
— Дитя моё, — начала она, и её голос был мягок, как бархатная петля. — Садись, мы должны поговорить.
Я опустилась на краешек указанного стула, спина прямая как струна.
— Я присматриваю за тобой, милая, вижу, как ты стараешься, как переносишь все эти… трудности, — она сделала паузу, её пальцы медленно перебирали жемчужные чётки. — Но время, дитя моё, неумолимо, время идёт, а королевство ждёт наследника.
— Я стараюсь, матушка, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрупко, как тонкий лёд.
— Стараний недостаточно! — её голос не повысился, но в нём зазвенела та самая сталь, что режет по живому. — Нужен результат. Я уже слышу шёпоты при дворе, шёпоты о том, что брак бесплоден, что ты… не справляешься. — Она отложила чётки и устремила на меня взгляд, в котором было горькое понимание. — Мне ли не знать, милая, что это такое… Я была на твоём месте, мне тоже было трудно забеременеть…
Ах, вот как она это истолковала. В её глазах я теперь слабая девочка, которой тяжело забеременеть. Что ж, если это сможет меня спасти — пусть думает так.
— Неужели… А как вы справились с этим? — мой голос был полон изумления и соучастия.
— Молитвы, дитя моё, смирение, целебные отвары и спокойствие, — она вновь коснулась кончиками пальцев к жемчужным чёткам. — Но даже забеременев, мне было тяжко. Как ты себя чувствуешь?
Мир сузился до точки, до её пронзительных глаз. Она чувствовала или догадывалась. Мысль о том, что она может заподозрить что-то, вызвала в горле спазм паники.
— Матушка, я… я здорова, — прошептала я. — Клянусь.