— Клятвы оставим для молитвенников, — сказала она мягко. — Завтра утром придёт лекарь, он проведёт полный осмотр, чтобы развеять все сплетни и убедиться в твоём… безупречном здоровье и, что все проходит хорошо, — она произнесла это с ободряющей улыбкой, но я ощущала, будто это приговор.
Завтра — одно слово, вбитое в сознание, как гвоздь в крышку гроба. Завтра лекарь положит руки на моё тело, заглянет туда, куда не заглядывал даже мой законный муж, и произнесёт вслух самый страшный вердикт: «Дефлорации не было». И тогда… тогда конец, позор, изгнание, возвращение в Морвейн, где меня ждёт не почесть, а вечное заточение в роли изуродованной, отвергнутой дочери.
— Матушка, я… — я пыталась найти слова, мольбу, но язык заплетался.
— Всё решено, — Астрея поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Её лицо вновь осветила та самая, умиротворенная улыбка, от которой становилось ещё страшнее. — Не волнуйся, дитя, всё будет хорошо. Медицина сейчас творит чудеса. Она или подтвердит, что всё в порядке или найдёт причину, и мы её устраним. Я буду рядом… Ступай.
Я вышла из её покоев, едва переставляя ноги. Солнечный свет в коридорах резал глаза. «Устраним» — слово висело в воздухе, холодное и безликое. Устраняют проблемы. Заразу.
Людей…
***
Вечером, собрав последние крохи отчаяния и надежды, я пошла к покоям Ренара. Он должен меня принять, это должно произойти. Я всё расскажу ему о завтрашнем осмотре… Он поймёт, он должен понять.
Но у его дверей меня встретила не привычная насмешливая усмешка или пьяный хохот, а неподвижные фигуры стражников. Две каменные глыбы в латах.
— Его высочество не принимает, — сказал один, не глядя мне в глаза.
— Я его жена, — голос мой прозвучал резко, с привычной для меня дерзостью. — Пропустите меня.
— Приказано никого не впускать. Никого, — второй стражник подчеркнул последнее слово. Его взгляд, прямой и пустой, говорил больше любых слов.
Отступив, я машинально заметила деталь: на подносе у двери не было ни кувшина, ни кубков. Вино не подавали, он был трезв и он не пускал меня. Сознание, затуманенное страхом, заработало с лихорадочной быстротой. Он не пил… и он отказывал мне даже в праве войти. Почему именно сейчас?!
— Пропустите меня! — мои слова повисли в воздухе, никто из них не сдвинулся с места. — Я приказываю!
— Ваше высочество, принц передал нам, что если мы кого-то пропустим — то полетят наши головы. Уходите, он сегодня не настроен к визитам.
Проклятье! Ярость, острая и бесплодная, ударила в виски, но тут же её сменила ледяная волна страха. Неважно, сейчас это неважно. У меня нет времени на злость, у меня есть время лишь до завтра…
Мне нужен был Сайлас. Он должен что-то знать.
Я никогда не спускалась в крыло слуг. Никогда — для принцессы это было все равно что спуститься в преисподнюю, но сейчас мне было всё равно. Я шла по узким, тёмным коридорам с низкими потолками, и моё роскошное платье казалось здесь неуместным, кричащим пятном. Слуги, попадавшиеся навстречу, замирали, их глаза округлялись от удивления и немого вопроса. Они кланялись, почти прижимаясь к стенам, давая мне пройти. Я была для них призраком, божеством, сошедшим с небес с серебряной маской в их мир грязи и труда. И это лишь подчеркивало моё падение.
На кухне, в облаках пара и запахах пищи, воцарилась гробовая тишина. Повара замерли с ножами и ложками в руках, уставившись на меня, как на явление.
Сайлас стоял у огромной печи и разговаривал со слугой, его профиль резко вырисовывался на фоне пламени. Увидев меня, он побледнел и замешкался.
Я собрала последние силы, чтобы мой голос не дрогнул.
— Мне нужны… сушёные травы для успокаивающего настоя. Ромашка, мята. Принесите в мои покои.
Моя просьба прозвучала нелепо, но это был единственный предлог. Главный повар бросился исполнять, суетясь и роняя половник. Сайлас, не говоря ни слова, молча вышел из кухни, я проследовала за ним, чувствуя на спине десятки недоумевающих взглядов.
Мы шли по коридору молча. Только когда дверь моих покоев захлопнулась за нами, отрезав нас от мира, полного глаз и ушей, я позволила себе сломаться.
— Он не пустил меня, — выдохнула я, оборачиваясь к нему. — Стража не пропустила меня… Он был трезв, Сайлас! Ему не подавали сегодня вина, и он не пустил меня!
Сайлас стоял, опустив голову, его пальцы теребили рукав рубашки.