— И я тоже, — ответила я правдиво. — Так что начнём с чего угодно. С прикосновения, просто… положи руку сюда.
Я взяла его руку — теплую, с тонкими, аристократическими пальцами — и положила её себе на живот. Он вздрогнул.
— Вот так, никакой спешки. Мы просто… изучаем карту неизвестной земли, и у нас на это есть вся ночь.
В его пальцах всё ещё была дрожь, но уже не такая сильная. Я видела, как по его спине пробежала волна расслабления. Он доверялся, сдавался, и в этот момент, глядя на его напряжённые плечи, на сгиб его шеи, я почувствовала не жалость, а всепоглощающую, пьянящую власть.
Он, тот, кто мог приказать и унизить, теперь был в моих руках более беспомощным, чем я когда-либо была в его. Он нуждался во мне, не в служанке, а во мне — в моём уме, моей решимости, моём участии. Эта мысль была горячее любого прикосновения. Справедливость. Наконец-то, чёрт побери, справедливость.
И пусть это будет больно, пусть это будет страшно, но это будет моё — тайна, которая свяжет нас прочнее любых клятв, и я буду хранить эту тайну не как служанка, а как её соучастник, как единственная, кто видел принца Эларии настоящим. И это стоило любой цены.
Я потянула его за собой в темноту на подушки, и он, наконец, обернулся ко мне лицом. В его глазах в полутьме не было насмешки, были только вопросы и страх — начало чего-то, что могло быть… доверием.
— Не думай, — прошептала я, касаясь его щеки. — Просто чувствуй и запоминай, когда ты войдёшь в её спальню… ты будешь знать, что делать.
И когда наши губы наконец встретились в темноте, но не в поцелуе любви. Это было молчаливое принятие вынужденной необходимости, что резала сильнее ножа.
Его дрожь была тонкой, частой, как у загнанного зверя. Сбросив с него оставшуюся одежду, я почувствовала его кожу под ладонями. Я набросила на нас покрывало.
— Ты дрожишь, мой принц, — прошептала я у самого его уха. — Холодно?
Он знал, что я знаю ответ. Он попытался ухмыльнуться в полутьме.
— Это от нетерпения. Разве не очевидно?..
Но его дерзость была бумажным щитом. Одно мое движение — рука, скользнувшая вниз по его животу, коснувшаяся его там, — и этот щит рассыпался в прах. Он резко вдохнул, глаза его закрылись, будто от удара. Его дыхание стало глубже, более хриплым.
Я наблюдала. Изучала каждую реакцию: как сжались его веки, как задрожали ресницы, как напряглись и тут же обмякли мышцы бедер. Он был картой, которую я читала без единой ошибки.
Потом его руки — неуверенные, порывистые — потянулись ко мне. Он словно бросил вызов: ты не единственная, кто может прикасаться. Я позволила его пальцам бродить по моим ребрам, скользить по бедру, нащупывать шрамы и гладкую кожу. Позволила, потому что в этой его жажде не уступать был понятный мотив. Он смягчался с каждым мигом, его прикосновения из резких становились почти робкими, а затем — осознанно любопытными.
Я сидела на нём, ощущая под собой жар его тела. Когда я наклонилась к нему снова, его поцелуй уже ждал меня, как требование. В нем вспыхнула та самая страсть, что он, должно быть, годами глушил своим насмешливым цинизмом. Его руки ожили, задвигались увереннее, скользя по моей спине, бедрам, задерживаясь на изгибах. И да, черт возьми, это было приятно. Это было острое, жгучее признание моей плоти — не как тени, а как живой горячей реальности.
Он уже не отводил взгляд. Его глаза, широко открытые, ловили мой взгляд в сумраке, и в них читался немой, все нарастающий вопрос и просьба: больше, дай мне большего.
Я поняла мысль, прежде чем он проронил слово. Мое сердце колотилось, как птица в клетке. Этот миг, момент невозврата, и он все еще лежал подо мной, отдавая бразды в мои руки. Власть была полной, оглушительной.
— Хорошо, — прошептала я, больше себе, чем ему.
Я двинулась медленно, осторожно, направляя свое тело. Ощущалось давление, тупая, отдающая болью угроза. На его лице отразилось то же самое — испуг, напряжение, почти гримаса. Наше дыхание смешалось, горячее и прерывистое.
Хорошо, я сделаю это быстро, как срывать повязку с едва зажившей раны.
Я расслабила ноги, перестав сдерживать собственный вес.
Боль, белая и резкая, как разряд молнии. Она пронзила меня насквозь, вырвав тихий, сдавленный звук. И ему было неприятно — он ахнул, его тело вздрогнуло подо мной. Он сел, почти не осознавая того, обхватив меня за талию, прижавшись лицом к моей груди. Мы замерли, сбивчиво дыша, запутавшись в покрывале.
Тишину нарушил его срывающийся голос:
— Что… что произошло?