Я ощущала жгучую, пульсирующую пустоту и растерянность. Правда была единственным возможным ответом.
— Я… лишилась невинности.
Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. В его глазах было непонимание, а затем что-то вроде потрясения.
— Я не знал… что это так для обоих. Тебе очень больно? — Его вопрос прозвучал не язвительно, а по-человечески: голо, искренне.
«Больше, чем ты сможешь представить», — подумала я, но сказала вслух, вытирая с губ привкус соли:
— Терпимо. Я в порядке.
Но он не спешил продолжать. Он будто окаменел, испуганный собственной ролью в причинении этой боли. И тогда что-то во мне переключилось: острая волна власти схлынула, оставив после себя странную, хрупкую тишину. Мы просто замерли. Он обнял меня, его рука медленно, почти задумчиво гладила мою кожу от плеча до локтя. Я, в свою очередь, запустила пальцы в его мягкие волосы, перебирая прядь за прядью. Никто из нас не говорил. Мы зализывали раны, нанесенные друг другу.
Потом он потянулся ко мне, ища мои губы, и этот поцелуй был другим: не атакой, не печатью договора, он был исследованием, вкусом общей тайны, общей уязвимости. Мы оба пробовали это новое состояние на вкус, оба пытались привыкнуть к странной близости, которая была ни любовью, ни ненавистью, а чем-то третьим, не имевшим названия.
И тогда я двинулась снова. Сначала осторожно, прислушиваясь. Его дыхание стало моим ритмом, горячий выдох смешивался с моим. Голова закружилась, и чувство власти вернулось, но теперь оно было пьянящим, темным медом. Это я вела этот танец. Это мои движения становились все увереннее, порывистее. Тихие вздохи превращались в прерывистое дыхание, поцелуи — в влажные, лишенные точности прикосновения в темноте. Мир сузился до точки трения, жара и этого невероятного головокружения.
И вдруг — его руки, впившиеся мне в бедра, резко оттолкнули.
— Стой… Остановись!
Я свалилась на подушки рядом с ним, грудь вздымалась, в ушах стучала кровь.
— Что не так, мой принц? — мой голос прозвучал хрипло, затуманено страстью и недоумением.
Он лежал на спине, отвернувшись, рука закрывала глаза.
— Все не так… Все это… — он сжал кулаки, словно пытаясь схватить что-то неуловимое.
Я приподнялась на локте, пытаясь поймать его взгляд. И увидела. Не боль, не растерянность — стыд. Горячий, всепоглощающий, знакомый мне до боли стыд униженного.
А, ну конечно. Чёртов горделивый юнец! Ему было недостаточно быть участником. Ему нужно было владеть, повелевать, быть источником наслаждения, а не его сбивчивым, пассивным получателем. Ситуация выскользнула из-под его контроля, и теперь он горел стыдом от этого.
Я уже открыла рот, чтобы прошипеть что-то о его гордыне, но он заговорил первым. Голос его был глухим, уткнувшимся в ладонь, прикрывавшую глаза.
— Просто стало… — он замолчал, сглотнув. — Слишком хорошо.
Я замерла. Это было не то признание, которого я ожидала. Не злость на мою инициативу, а страх перед собственной слабостью, перед силой того, что я с ним делала.
— Разве это плохо? — спросила я тихо, опускаясь рядом с ним на подушки. Моя злость начала менять форму, становясь холоднее, острее.
Он снял руку с лица. В полутьме его черты были искажены мучительным недоумением.
— Это значит… что ты в этом лучше. Что ты ведешь, а я… — он не договорил, но фраза висела в воздухе: а я проигрываю.
Так вот оно что. Он превратил наслаждение в поле битвы, где есть победители и побежденные, и, испугавшись поражения, сбежал с него. Это было так по-детски, так абсурдно и так в его духе, что во мне что-то щелкнуло. Острая, хищная решимость. Хочешь победить? Ни за что. Победа будет моей.
Я не стала ничего говорить. Не стала спорить или утешать. Я просто наклонилась и прижалась губами к его губам, затыкая поток его юношеского самоедства. Поцелуй был лишенным нежности, в нём отчётливо звучала власть — без разрешения. Он попыталось отстраниться, слабо, но моя рука уже легла ему на грудь, чувствуя бешеный стук сердца, а другая — уверенно, без тени сомнений, вновь нашла его.
Он вздрогнул всем телом, издав звук, средний между стоном и протестом, но протест был ложным. Его тело, изнывающее от желания, мгновенно откликнулось на мое прикосновение, забыв о гордости и стыде. Я чувствовала каждое изменение, каждый трепет под своей ладонью. Это была картина его наслаждения, и я рисовала её быстрыми уверенными мазками.
— Подожди… — попытался он выдохнуть, но его голос был слабым, прерывистым.
Я не ждала, я действовала: целенаправленно, методично, с холодной концентрацией, доводящего начатое до конца. Я не позволяла ему отвлечься, не позволяла снова увязнуть в мыслях. Каждым движением, каждым прикосновением я говорила его телу: