Забудь.
Чувствуй.
Подчинись.
И он подчинился. Сопротивление испарилось, превратившись в тихий, прерывистый стон, вырывавшийся из его сжатых губ. Его руки вцепились в простыни, костяшки пальцев побелели. Он больше не пытался меня касаться, не пытался вернуть инициативу. Он просто лежал, откинув голову, глаза закрыты, полностью отдавшись волне, которую я направляла.
И когда эта волна накрыла его, он не издал звука. Он выдохнул — долго, сдавленно, будто выпуская всего себя в этом выдохе. Дрожь пробежала по его телу, а затем его мышцы обмякли, как перерезанные тетивы.
Наступила тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием. Воздух был густым и липким. Я медленно убрала руку, чувствуя на коже влажное, теплое свидетельство его финального, полного поражения.
Он лежал неподвижно, все еще с закрытыми глазами, но теперь в его позе не было напряжения. Была пустота. Капитуляция. И что-то еще — странное, хрупкое облегчение. Гордость была сломлена, и под ней открылась уязвимость, которую он так яростно защищал.
Он открыл глаза, медленно, почти нерешительно повернул голову ко мне. В его взгляде не было ни злости, ни стыда. Была усталость и вопрос, и, возможно, начало какого-то нового понимания.
Для него этот акт, возможно, обернулся неожиданной стороной: я не использовала его слабость, чтобы унизить. Я добилась его наслаждения, сделала это своей целью, пренебрегая его глупой гордостью. Это было почти как… забота. Извращенная, жестокая, но забота. Никто никогда не пытался доставить ему удовольствие с таким упорством, не ожидая ничего взамен. Это сбивало с толку и разоружало.
А для меня… для меня это была окончательная победа. Я не просто заставила его хотеть. Я заставила его потерять контроль и принять это. Я взяла то, что он считал позором, и превратила в трофей. Власть была не в том, чтобы получить его тело. Она была в том, чтобы получить его отчаяние, его стыд и, наконец, его полную, безоговорочную капитуляцию. В этом липком тепле на моей коже было больше силы, чем во всех его титулах.
Я не сказала ничего, просто смотрела на него, встречая его взгляд, позволяя ему видеть в моих глазах не злорадство, но бездонную, спокойную уверенность.
Ты мой.
Он не отвел взгляд и через мгновение его рука, медленная и усталая, потянулась через пространство между нами. Его пальцы коснулись моей щеки, нежно, почти с извинением, а затем проделали тот же путь, что и мои раньше — запутались в моих волосах.
Это был жест признания, белого флага, и начала чего-то нового, страшного и неизбежного.
Он потянул меня к себе, и на этот раз я позволила. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая запах его кожи, смешанный с запахом страха, пота и власти.
Нашей общей, уродливой, прекрасной власти друг над другом.
Селин
Я застыла, не в силах сделать первый шаг. Мой разум кричал о необходимости, но каждая клеточка тела цеплялась за последние остатки стыда, за страх перед самим актом. Я просила об этом, но теперь, когда он согласился, я была парализована.
Сайлас это видел. Он не ждал, не требовал, просто вздохнул — тихо, почти неслышно, — и сделал шаг вперед. Его движения были неуверенными, но решительными. Он взял мою руку — его ладонь была шершавой, теплой, такой непохожей на холеные руки Ренара — и мягко, но неумолимо повел меня к кровати.
— Ваша светлость, ложитесь, — его голос был низким, успокаивающим, каким он говорил с испуганной лошадью. — Доверьтесь мне.
Я позволила ему уложить себя на подушки, как беспомощную куклу. Он стоял надо мной, и в его глазах не было ни похоти, ни торжества — только щемящая нежность, полная грусти.
— Постарайтесь расслабиться, — сказал он, и его пальцы коснулись моей щеки, смахнув слезу. Потом его губы прикоснулись к моей шее, к обнаженной ключице. Поцелуи были мягкими, осторожными, в них не было страсти. Это была процедура, подготовка.
Мне он показался ужасно опытным. Отчаянная мысль пронзила на мгновение: он, наверное, делал это много раз с какой-нибудь служанкой в кладовой. Эта мысль почему-то заставило меня сжаться еще сильнее.
— Ты… ты знаешь, что делаешь, — вырвалось у меня, больше, как обвинение, чем как вопрос.
Он оторвался, встретив мой взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.