Он склонился надо мной, поддерживая себя на локтях, и его глаза снова встретились с моими. В них был последний, безмолвный вопрос: все еще «да»?
— Я буду очень осторожен, — прошептал он, и в его голосе дрожала та же вина, что звучала в просьбах о прощении за будущую боль.
— Просто сделай это, — выдохнула я, закрывая глаза — не от страха увидеть, а чтобы сосредоточиться на ощущениях, на этой последней черте, которую нам предстояло перейти.
Боль пришла: острая, жгучая, ясная. Миг полного нарушения границы, миг, когда «я» и «он» смешались в один клубок страха, долга и неизбежности. Он замер, его пальцы впились в мои бёдра, но не грубо — будто пытаясь удержать и себя и меня от падения в небытие.
— Простите… — вырвалось у него.
Но странное дело — когда боль утихла, сменившись тупым, странным чувством наполненности, на её место не пришло отчаяние. Пришло… облегчение — чистое, ледяное, оглушительное облегчение. Свершилось. То, о чем я трепетала, чего боялась больше всего, уже позади. Клетка была все та же, но её дверь теперь была открыта. Страх отступил, оставив после себя пустоту, которую медленно начала заполнять странная, хрупкая благодарность.
Я открыла глаза и улыбнулась впервые за этот вечер, за многие дни — искренне, без горечи. Это была улыбка освобождения.
Я потянулась к нему, обвила его шею руками и притянула к себе, чтобы поцеловать. Не как слугу, а как человека, который только что вынес через огонь. Это был поцелуй благодарности — самой чистой и искренней.
Он ответил на поцелуй сначала с осторожным удивлением, а затем — с нарастающей, робкой радостью. Он увидел мою улыбку, увидел, что я не сожалею, не проклинаю его, и в его глазах что-то изменилось. Страх и долг отступили, уступив место чему-то теплому, почти счастливому. Желанию.
Он оторвался, дыхание его было прерывистым, но теперь в нем звучала не тревога, а вопрос новой надежды.
— Можно… можно продолжать? — спросил он шепотом, и в этом вопросе было не требование, а просьба о доверии, о позволении сделать это чем-то большим, чем просто вынужденной необходимостью.
Я смотрела в его глаза, в эти зеленые глубины, полные преданности и впервые вспыхнувшего света. Я кивнула.
— Да.
И тогда нас затянуло не в водоворот страсти, а в медленный, глубокий поток нежности и общей, разделенной на двоих близости. Боль сменилась на странные, новые ощущения, его осторожные движения — на более уверенные, но все такие же бережные. Он не закрывал глаза, и я тоже. Мы смотрели друг на друга в полутьме, и в этом взгляде было больше откровения, чем во всем, что происходило с нашими телами.
Он обнял меня — не как любовник, жаждущий обладания, а как человек, нашедший наконец пристанище. В его объятиях была такая щемящая нежность, такая полная самоотдача, что у меня перехватило дыхание. Каждым движением, каждым прикосновением он словно говорил: «Вот я весь, возьми меня - я твой». И в этом не было рабской покорности. Была щедрость, желание отдать все, что у него есть, что он собой представляет.
А я… я принимала. С жадностью, о которой и не подозревала. Я пила эту нежность, как умирающая от жажды. Это было то, чего мне не хватало всегда — быть не принцессой, не ролью, а просто девушкой. Женщиной, которую видят, к которой прикасаются с благоговением, а не с холодным долгом. Чувство, что мы нужны друг другу не из-за титулов и приказов, а просто потому, что мы здесь и сейчас — просто Селин и Сайлас, — опьяняло сильнее любого вина.
Еще мгновение, еще несколько плавных, все ускоряющихся движений… и я почувствовала, как его тело напряглось до предела. Но вместо того, чтобы погрузиться в наслаждение глубже, он внезапно оторвался от меня. Резко, почти грубо. Он откатился на спину, его рука вцепилась в простыню, зубы стиснулись. Я видела, как он борется с самим собой, пытаясь удержаться на самой грани, оттянуть неизбежное, но было поздно. Сдавленный, почти болезненный стон вырвался из его груди, и он замер, дрожа всем телом, отвернувшись от меня.
Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была иной — смущенной, полной недосказанности.
— Почему? — прошептала я, приподнимаясь на локте. Мое тело было сбито с толку этим внезапным разрывом, сердце колотилось от неудовлетворенного сбитого ритма. — Что не так?
Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к темному потолку.