Я вышла из покоев королевы. Но это не конец. Это лишь отсрочка. Лекарь сказал… частые супружие утехи. Значит, так и должно быть. Нужно действовать сейчас. Прямо сейчас, пока удача на моей стороне, пока страх не парализовал меня снова. Нужно прийти к нему и потребовать того, что положено мне по праву. Того, что разом прекратит все эти осмотры, эти взгляды, этот ужас.
Он должен.
Он ОБЯЗАН.
И, подстегиваемая этой новой, хрупкой и безрассудной яростью, я решилась на то, чего бы никогда не сделала ранее.
Ренар
Свинцовый привкус похмелья, не смытый с языка, был ничто по сравнению с горечью, поднимавшейся из самого нутра. Я стоял у камина в своих покоях, тупо глядя на тлеющие угли, но видел не их. Я видел полутьму, в которой растворялись её черты, когда она вела этот проклятый танец. Видел собственное отражение в её глазах — не принца, а растерянного мальчика, отдавшего бразды в руки служанки. И ощущал на себе липкое, теплое доказательство её победы и моего поражения. Она забрала не просто мою первую ночь. Она забрала контроль, и это было невыносимо.
— Ваше высочество.
Я вздрогнул, у порога стоял слуга в поклоне.
— Королева Астрея просит вас к себе. Немедленно.
Мать. Конечно… Что ей вновь нужно? Наверное, очередные вопросы о наследнике. Как всегда. Я кивнул, не оборачиваясь. Пусть ждет.
Я намеренно медлил. Переоделся в свежий, строгий камзол, будто облачаясь в доспехи. Каждый вздох казался мне предательством — слишком глубоким, слишком живым. Внутри все было выжжено дотла, осталась только холодная, звенящая пустота и острая, как бритва, злоба. На кого? На Тею? На себя? На весь этот проклятый замок с его глупыми правилами?
В покоях матери пахло ладаном и властью. Она сидела в своем высоком кресле, а рядом, склонившись над столом с пергаментами, стоял придворный лекарь. При виде его сухой, аскетичной фигуры у меня внутри что-то екнуло. Не к добру.
— Сын мой, — Астрея жестом пригласила меня подойти. В её голосе не было материнской нежности. Была озабоченность управляющего поместьем, обнаружившего брак в счетах. — Элвин только что осмотрел твою супругу.
Я промолчал, лишь слегка склонив голову в знак того, что слышал. Взгляд мой упал на лекаря. Тот смотрел на меня с профессиональным, лишенным всякой эмпатии интересом.
— Состояние принцессы удовлетворительное, — начал он, и каждое его слово падало, как камень в воду тихого пруда. — Однако, для полноты картины и выявления возможных… препятствий для зачатия наследника, мне необходимо задать вашему высочеству несколько вопросов. Сугубо медицинского характера.
Препятствий — за этим словом стояло обвинение. В чем?..
— Спрашивайте, — выдавил я сквозь зубы.
Вопросы были хуже любой пытки. Каждый — точно рассчитанный удар ниже пояса, прикрытый врачебным жаргоном.
— Бывают ли у вас ночные поллюции, ваше высочество? С какой частотой?
Я возмутился. Какой позор…
— Бывают… иногда, — процедил я сквозь зубы.
— Насколько крепка и продолжительна эрекция во время полового акта с супругой?
Черт бы его побрал! Я бы знал, если бы он у нас был!
— Я не следил за временем, если вам интересно, — доктор не отреагировал на мою колкость.
— Испытываете ли вы боль или дискомфорт при семяизвержении?
— Нет.
Только стыд и уязвимость — хотелось добавить, но я промолчал.
— Не было ли в роду случаев мужского бесплодия?
А это мне откуда знать? Здесь вмешалась Астрея и заверила, что с этим все в порядке.
— Благодарю за откровенность, — лекарь сделал пометку на пергаменте. — Для окончательного исключения физиологических причин, я бы рекомендовал осмотр…
— Нет, — мое слово прозвучало тихо, но с такой силой окончательности, что лекарь отступил на шаг. — Осмотра не будет. Обойдемся.
В воздухе повисло напряжение. Лекарь перевел взгляд на королеву. Та медленно кивнула.
— Как угодно, ваше высочество. В таком случае, я могу выписать вам общеукрепляющие настои, тонизирующие мужскую силу. Шалфей, ятрышник…
— Сделайте, — оборвал я его. Мне было все равно, пусть хоть отрава.
Лекарь склонился в почтительном поклоне и вышел, оставив меня наедине с матерью. Дверь закрылась с тихим щелчком.
— Зачем? — спросил я, не глядя на нее. Голос мой был плоским, лишенным интонаций. — Зачем нужен был этот допрос?