— Лекарь уже осмотрел Селин, — ответила Астрея с ледяным спокойствием. — Для понимания всей картины он должен был поговорить и с тобой. Это стандартная практика.
Я повернулся к ней, в её глазах я искал насмешку, осуждение, но нашел лишь холодную, аналитическую озабоченность.
— И что же он понял из этой «картины»?
Королева вздохнула, и в этом вздохе прозвучала усталость.
— Он понял, что вы с супругой исполняете свой долг, но пока что она не понесла. Значит, нам нужно поддержать ваше здоровье. В этом нет ничего постыдного, мой дорогой.
Её слова повисли в воздухе, и в моем сознании они отозвались не так, как она предполагала.
«Исполняете свой долг».
Но я его не исполнял. Никогда. Не касался её.
А значит…
Значит, она…
Логический вывод вонзился в мозг, как раскаленная игла. Если она не девственница (а врач, осмотревший её утром, этого не заметил или… не стал замечать?), и если это не я… то кто?
Пазл, который я отказывался складывать, собрался сам, с чудовищным, оглушительным щелчком.
Её взгляды на пикнике: быстрые, украдкой, полные какого-то странного понимания, брошенные в сторону слуги. Моего слуги…
Мое приказание вчера. «Освободи его от обязанностей на весь день». Чтобы не мешался.
Весь день. Свободный.
Сайлас.
Имя ударило в висок, как молот. Он… он посмел.
Каменная маска приросла к моему лицу. Я чувствовал, как под ней бушует извержение — ревность, оскорбленная гордость, ярость собственника, чью вещь тронули. Чью законную вещь… Меня обманули, выставили дураком! И теперь матерью мне выписывают тонизирующие настои, будто я импотент, в то время как моя жена раздвигает ноги для сына изменника!
— Мне нужно идти, — сказал я, и мой голос звучал так ровно, что даже сам себе я показался чужим.
Не дожидаясь ответа, я развернулся и вышел. Шел по коридорам быстро, почти бежал, но не от чего-то, а к чему-то. К месту, где можно было бы излить эту лаву ненависти, не разнеся при этом вдребезги весь замок.
Я ворвался в свои покои, захлопнув дверь так, что с позолоченной ручки сорвалась кисть. Дышал тяжело, сердце колотилось где-то в горле. Что делать? Вызвать стражу, притащить его сюда, выпороть до смерти? Слишком просто. Слишком быстро и никаких прямых доказательств, только моя догадка. Его слово против моего? Нет, даже не слово. Он просто молчал бы, принимая удары, как всегда. И это бесило еще больше.
Нужно было что-то другое. Что-то, что восстановило бы баланс, что доказало бы и ей, и ему, и мне самому, кто здесь хозяин. Кому она принадлежит по праву, по закону, по крови.
Мысли метались, как пойманные в клетку птицы, не находя выхода, и в этот момент дверь снова распахнулась.
Ворвалась она — Селин, её лицо было бледным, глаза горели каким-то новым, чужим огнем — требованием, вызовом. Я ещё не видел её такой.
— Ренар! Ты должен… мы должны сейчас же консумировать наш брак! — выпалила она, и в её голосе звучала не просьба, а ультиматум. Но неубедительный, испуганный, словно загнанный в ловушку зверь, и я это почувствовал.
Это было последней каплей. Смех, горький и ядовитый, вырвался у меня из груди. Я медленно повернулся к ней, и вся накопленная злоба, весь холод, вся ярость заструились в моих словах, обретая форму.
— За меня это уже сделали, не так ли, дорогая жена?
Она застыла на месте, будто превратилась в соль. Цвет сбежал с её лица, оставив лишь мертвенную белизну, её губы дрогнули, пытаясь что-то сказать, но вышло лишь хриплое:
— Если бы в тебе было достоинство и понимание своего долга — этого бы не произошло. Я и так достаточно покрывала тебя!
Её защита, попытка переложить вину на меня, разожгла пламя до небес.
— Зато это очень достойно для будущей королевы — сношаться со слугой, — бросил я, и каждое слово было отточенным клинком.
Она побледнела еще больше, затряслась, но в её глазах, помимо ужаса, вспыхнуло что-то еще — отчаянное, дикое. Она была загнана в угол и готова была драться.
Именно этого я и ждал: сопротивление, страх, осознание того, что игра проиграна. Тень, что я видел вчера в глазах Теи — тень власти, — теперь должна была отразиться в моих собственных. Я сделал шаг к ней, тишина в комнате стала густой, тягучей, как кровь. На этот раз правила диктовал я.
— Хорошо, милая, — мой голос прозвучал сладко, ядовито. — Давай сделаем это! Исполним твоё желание.
Я намеренно исказил её отчаянный ультиматум в прихоть. Я схватил её за запястье — такое тонкое, что косточки чуть не хрустнули под пальцами — и потащил за собой, к кровати, на которой еще хранился запах другой ночи, другого поражения. Теперь здесь будет и её проигрыш.