— Как тебе больше нравится? — шипел я, удерживая её, когда она пыталась вырваться. Её сила была смешной, ничтожной. — В какой позе он это делал с тобой? Сверху, как хозяин? Или ты позволяла ему смотреть тебе в глаза?
Я грубо толкнул её на матрас. Она отскочила, и попыталась встать. Я был быстрее. Руки легли ей на плечи, вдавили в простыни. Я перевернул её на спину, чтобы видеть лицо. Чтобы оно было передо мной.
И увидел слезы. Они не лились ручьем, а скапливались по краям её огромных, полных ужаса, серых, как лёд, глаз, делая их стеклянными и совсем детскими.
— Чего рыдаешь? — огрызнулся я, чувствуя, как ненависть закипает от этой слабости. — Опять делаешь из себя жертву, да? Невинную овечку, которую обидели?
— У меня не было выбора! — выдохнула она, и голос её был поломанным, но в нем звенела своя правда, которая бесила меня еще больше. — Они должны были провести осмотр! Я приходила вчера, но меня не пустили! Твоя стража не пустила!
— Лгунья! — рыкнул я, и мои пальцы впились в ткань её платья у горла. — Никто вчера не приходил сюда! Я не отдавал никаких приказов! Тебе нравится лгать, чтобы прикрывать свое бесстыдство, верно? Прикрывать то, как ты подставлялась под первого встречного!
Я не ждал ответа, мне были не нужны её слова, мне нужно было действие — яростное, утверждающее. Я рвал ткань, сдирал неудобные, девчачьи оборки, обнажая кожу, которая была такой бледной и чистой, будто её и не касалась чужие грубые руки. Её рыдания стали громче, переходя в истошные, животные всхлипы, от которых звенело в ушах.
— Ненавижу смотреть на женские слезы, черт бы их побрал, — пробормотал я, больше себе, чем ей. Отвратительная, манипулятивная слабость. Я перевернул её на живот, лицом в подушку, чтобы не видеть, чтобы было проще. Чтобы это было как… с животным — без лишних взглядов.
Она забилась, пытаясь выскользнуть, её пальцы вцепились в покрывало, ноги судорожно заболтались.
— Отпустите! Вы делаете мне больно!
— Никуда я тебя не отпущу, — сквозь зубы выдавил я, прижимая её бедром к матрасу. — Это же то, за чем ты сюда явилась, за консумацией брака. Получи.
Проникновение было похоже на вторжение. Грубое, резкое, встречающее не податливую теплоту, а напряженное, холодное сопротивление. Её тело отказывалось принимать, сжималось в комок страха и боли, но я видел в этом не естественную реакцию, а новый вызов. Её последнюю, жалкую попытку что-то удержать. Я пробил это сопротивление, и раздался её приглушенный, полный агонии стон в подушку.
Не было ничего из того, что было с Теей. Ни трепета, ни нарастающего жара, ни этого пьянящего чувства потери контроля, которое потом так ненавидишь. Здесь был только холодный, методичный гнев. Её тело подо мной было не источником наслаждения, а полем боя, которое нужно было завоевать и осквернить. Она плакала, всхлипывая, пыталась вырваться, и я лишь сильнее впечатывал её запястья в простыни, чувствуя, как тонкие кости вот-вот хрустнут. И тогда она сдалась: не обмякла, а замерла, стала неподвижной, как труп, в этой унизительной, лишающей всякого достоинства позе.
«Вот так», — пронеслось в голове. Вот так, как собаки. Раз тебя покрыл мой же пес, то тебе это должно быть привычно. Должно нравиться…
Все закончилось быстро, с чувством не триумфа, а какой-то грязной, исчерпывающей справедливости. Я откатился на спину, тяжело дыша. Воздух в комнате был спертым, пахнущим страхом, слезами и чем-то металлическим.
Я встал, поправил одежду. Механически, без мысли, а она лежала, не двигалась, только легкая дрожь в спине и тихие, давящиеся всхлипы выдавали, что она жива. Юбка была задрана, открывая бледную кожу бедер, синяки от моих пальцев и…
Кровь. Алая, яркая на моей плоти, и больше — на простыне под ней.
Что-то екнуло внизу живота. Отвращение? Торжество?
— Мой пес что же, плохо старался? — вырвалось само собой, голос хриплый, полный гадливой насмешки. Я сказал это, хотя отлично понимал, откуда эта кровь. От моей жестокости, от её страха, от того, что тело не было готово. Становилось противно. От себя. От нее. От всего.
— Пошла прочь из моих покоев, — бросил я, отвернувшись, чтобы не видеть.
И тогда произошло нечто, что добило меня больше, чем любые слезы: она поднялась неловко, шатаясь, тяжело. Встала с кровати, не глядя на меня, опустила юбку, вытерла ладонью щеки, смазав слезы и оставив полосы. И, словно ничего не произошло, словно её только что не превращали в вещь, в мусор, она сделала небольшой, идеально отрепетированный поклон — тот самый, который делают придворные, откланиваясь монарху, и вышла. Просто вышла, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.