Я остался один, опустился на край кровати, на то место, где она только что лежала. Простыня была еще теплой. Я смотрел на алый след, на смятое покрывало, и во рту стоял вкус пепла.
Опять натянула на себя маску этого высокомерного величия. Чертова принцесса. Притворщица.
Но внутри клокотало другое: пустота, глухая, оглушающая пустота. Да, моя кровь смешалась с её. Да, мое семя теперь в ней, но что это изменило? Ровным счетом ничего, не считая этой крови. А что, если… Что если это вызовет проблемы? Если она пожалуется? Хотя нет, не посмеет. Но этот след…
От этих мыслей, липких и противных, становилось невыносимо. Я сорвался с кровати, как будто она жгла.
— Слуги! — крикнул я, и голос сорвался на визгливый, неконтролируемый вопль. — Немедленно! Заменить все белье! Всю постель! Выбросить и сжечь!
Я стоял посреди комнаты, дрожа от бессильной ярости, пока вокруг засуетились перепуганные слуги. Я пытался поймать в себе то чувство власти, которое было всего час назад. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы, оставляя только тошнотворный осадок и леденящее понимание: я не стал хозяином. Я лишь доказал, насколько сильно могу напугать и оставить за собой грязь. И теперь мне предстояло жить с этим знанием. И с ней…
С этой куклой в платьях, что должна была родить мне сына. Которая достаточно смела, чтобы спать с моим же слугой у меня за спиной, но тут же рассыпается в истерике, как только я на нее смотрю. Которая лжет, врет прямо в глаза, а потом прячется за эти дурацкие, стеклянные слезы. Которая даже в конце нашла в себе силы на этот проклятый, безупречный поклон — насмешку изящества над моей животной грубостью. Она будет ходить по замку с этим высокомерным видом жертвы, с этим шрамом на лице, как с медалью, а внутри — пустота и трусость.
В ней не было ничего. Ни огня, ни вызова, ни даже настоящего гнева. Только страх и лед. Совершенная, холодная, фарфоровая принцесса. Её желание быть безупречной, безукоризненной во всем, даже в страдании, — оно меня бесило до безумия. Потому что я никогда не был совершенным. Я был трещиной на этом фарфоре, пятном на этой белизне. Я был пьяницей, циником, монстром в глазах двора и разочарованием в глазах отца. Меня тянуло ко всему такому же изломанному, шершавому, живому. К тому, что не прячет шрамы, а носит их как доспехи.
Как Тея.
Мысль о ней ворвалась в сознание внезапно и властно, как вор. Не образ, а ощущение, воспоминание о её руках, уверенных и нежных в одно и то же время. О её взгляде в полутьме — не испуганном, а изучающем, принимающем. О том, как она взяла мою слабость, мой стыд и не оттолкнула, а… превратила в свою силу, но в тот миг, в темноте, это не было унижением. Это было какое-то чудовищное, пьянящее равенство. Она видела меня настоящего — растерянного, слабого, испуганного — и не отвернулась. Она действовала. Её тело под моими ладонями не было холодным полем боя. Оно было… живым. Отзывалось, сопротивлялось не из страха, а из дерзости, и сдавалось не в оцепенении, а в доверии. Доверии, которое она сама выбрала дать.
Кровь снова загудела в висках, но уже по-другому, не от ярости. От чего-то острого, стыдного и невероятно желанного. Этот контраст был невыносим. Она — смелая, дерзкая, принявшая мою уязвимость и превратившая её в нашу общую, грешную тайну. Селин — трусливая, лживая, застывшая в своем страхе и идеальном поклоне.
От этой мысли стало вдвойне гадко. Противно от себя, от своих импульсов, от того, что единственное, что по-настоящему заставляет меня чувствовать себя живым после всего этого кошмара, — это воспоминание о служанке. О двойнике.
— Вина! — рявкнул я в сторону перепуганного слуги, который сжимал в руках груду грязного белья. — Принеси самого крепкого.
Я повернулся к камину, спиной к суете, к запаху свежих простыней, которые уже застилали на месте только что случившегося кошмара. Нужно было затопить это все: и гадкую пустоту внутри, и жгучее, не к месту вспыхнувшее желание, и вкус пепла на языке. Затопить так, чтобы не осталось ничего, кроме благословенного, глухого небытия. Чтобы снова стать той карикатурой, которую от меня ждут — пьяным, циничным принцем, которому нет дела до чьих-либо чувств, особенно своих собственных. Это было безопаснее.
Это было единственное, что у меня получалось по-настоящему хорошо…
Тея