Я вытирала пыль с резной спинки кровати в наших с Селин покоях, когда дверь распахнулась с такой силой, что от ветра взметнулись складки портьер.
Селин влетела внутрь, но не гордой походкой, а как подстреленная птица. Она прислонилась к косяку, хватая ртом воздух, но вдохи были короткими, прерывистыми, словно грудь сжимали невидимые тиски. Её лицо было белым, почти в цвет серебряной маски, глаза широко раскрыты и смотрели в никуда, полные животного, неосмысленного ужаса.
Мгновенная оценка: не рана, не яд. Шок. Паника, та, что глушит разум и заставляет тело дрожать, как в лихорадке. В этом замке такое называли «падучей душой» или «наваждением» — признак слабости духа, который лучше скрывать.
Я отбросила тряпку и подошла.
— Что с тобой? — голос прозвучал резко, без прикрас. — Я позову кого-то.
— П-прошу, не надо… — она выдохнула, и её пальцы, холодные и влажные, вцепились в складки моего простого платья. — Они решат, что я больна… что я ненадежна…
Её паника была заразной и раздражающей, но в ней не было расчета. Была чистая, детская беспомощность, та самая, что я когда-то знала.
— Дыши, — приказала я, хватая её за запястье, чтобы прервать этот порочный круг. — Просто дыши. Вот так. Медленно.
Я дышала сама, увлекая её за собой в ритм. Её взгляд постепенно прояснялся, дикий ужас отступал, сменяясь изможденной опустошенностью. Я налила воды из кувшина и поднесла ей. Она пила жадно, с жалким всхлипом, и тут же слезы, которые, видимо, ждали своего часа, хлынули потоком. Тихие, бесшумные, от которых тряслись плечи.
— Что произошло? — спросила я снова, уже мягче, но все так же целенаправленно.
Она не сказала ни слова. Её взгляд упал на подол платья, на едва заметное темное пятно. Потом она робко ткнула пальцем в сторону бедра. Я, не спрашивая больше, приподняла тяжелую ткань юбки.
Кровь. Не обильная, но яркая, алая на порванном белье. И вокруг — уже проступающие синеватые отпечатки пальцев на бледной коже бедер. Жестокие, собственнические следы.
— Месячные начались? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Н-нет… — её голос сорвался. — Это он… Он сделал…
Пазл в голове щелкнул. Она была у Ренара и произошло то, что должно было произойти давным-давно. Только… зачем эта ярость? Зачем эти синяки? Моя рука, все еще державшая край её юбки, похолодела.
— Нужно принести воды. Переодеть платье, — сказала я чисто автоматически, отстраняясь мысленно, пытаясь осмыслить.
— Не уходи! — она снова вцепилась в меня, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая до боли нота — просьба маленькой девочки, которая боится темноты и хочет, чтобы кто-то осталась рядом. Этот тон пробил броню времени, и на мгновение я ясно увидела её — маленькую, в ночной рубашке, прижимающуюся ко мне после кошмара.
Я опустилась на пол рядом с ней, спиной к холодной стене. Ритуал из прошлого.
— Твой первый раз? — спросила я, глядя прямо перед собой.
Она всхлипнула в ответ. Молчание.
— Ты стала женщиной, — продолжала я, больше думая вслух. — Теперь ты забеременеешь и родишь наследника. Такова твоя доля. Это не всегда легко. Женщинам вообще… очень трудно.
— Это не был мой первый раз, — её голос прозвучал неожиданно твердо, почти с гордостью, сквозь слезы.
Я медленно повернула к ней голову. Мозг начал лихорадочно работать.
— Почему он был груб с тобой в этот раз?
Она вытерла нос тыльной стороной ладони, по-детски небрежно, и посмотрела на меня. В её глазах было странное смешение стыда, вызова и отчаяния.
— Потому что он узнал, что я ему изменила, — она сделала паузу, давая словам осесть. — Кажется, это теперь еще одна причина для тебя, чтобы меня ненавидеть?
Причина для ненависти? Она что, думает, я ревную к Ренару? Мысль была настолько абсурдной, что я едва не фыркнула. Но что же тогда? К кому могла пойти эта пугливая мышь, если не к законному мужу?
— Не понимаю, о чем ты, — сказала я, поднимаясь с пола. Пыль прилипла к моей юбке.
— Он сказал, что не отдавал приказа не впускать меня. Он, конечно, лжет… вот и я сделала то, что казалось единственным способом избежать позора. Я забрала кое-что у тебя… я каюсь, молюсь о том, чтобы боги меня простили, Тея. Я и Сайлас…
Сайлас.
Имя ударило, как обухом по голове. Не ревность — ошеломление. Сайлас. Тихий, серьезный, вечно наблюдающий Сайлас. Он? С ней? Пазл сложился с ужасающей, постыдной ясностью. Её взгляды, его странная отстраненность в последнее время, и её «первый раз», который был не с мужем.
— Сайлас мне безразличен, — перебила я её, и мой голос прозвучал плоским, как лезвие. — Его дела меня не касаются.