— Это из-за меня ты отказалась от него? — в её голосе прозвучала настоящая, щемящая боль. — Из-за того, что я позволила себе слишком много… И теперь боги наказывают меня, посылают мне боль, чтобы я испытала хоть часть того, что пережила ты.
Я стояла к ней спиной, чувствуя, как внутри все сковывает ледяная стужа. Не из-за её боли. Из-за этой нелепой, искренней веры в какую-то справедливость, в то, что наши страдания как-то связаны.
— …все во мне чувствует твою несправедливость, — продолжала она, и её голос понизился до шепота, полного темного, липкого признания. — Но есть что-то темное, что порой шепчет мне: «А где Тея постоянно пропадает? А куда она ходит? А что она делает, когда я не вижу?» И эта тьма разъедает меня изнутри, заставляет быть мерзкой и злой… — её голос снова дрогнул, но теперь в нем звучало требование. — Тея! Развей же мои страхи, скажи, что нет причин для моих подозрений о тебе и Ренаре?! Как он по-настоящему к тебе относится?
Вот оно. Яд вышел наружу. Её паника, её исповедь — все это вело сюда — не к раскаянию, а к контролю. Она, истекая кровью и слезами, все еще пыталась нащупать мое слабое место, узнать мою тайну, чтобы снова почувствовать себя выше, чище, правее. Даже в своем падении она искала, за что можно ухватиться, чтобы подняться.
Лед внутри растрескался, уступая место холодной, безжалостной ярости. Я медленно обернулась. На моем лице, я знала, была не улыбка, а её оскал — мрачный, отстраненный.
— Не понимаю, о чем ты, Селин, — сказала я тихо, отчетливо выговаривая каждое слово. — Но знаю одно — Ренар никогда не был со мной таким, каким он есть для тебя.
Она замерла, уловив в моих словах что-то опасное, но не понимая что именно.
— Объясни… что ты имеешь в виду?!
Я уже повернулась к двери.
— Я принесу горячей воды. Нужно смыть кровь, ваше высочество.
— Стой! — её крик, полный отчаяния и ярости, догнал меня в коридоре. — Объяснись! Я приказываю!
Но её приказы больше не имели надо мной власти. Я шла по коридору, и в ушах звенела тишина, нарушаемая только стуком моего сердца. В голове крутились два образа: эта сцена в покоях Ренара и синяки на бедрах Селин. И имя — Сайлас. Он оказался вовлечен в эту игру глубже, чем я думала. И Селин, случайно или намеренно, совершила сразу две ошибки: потеряла статус в глазах мужа и стала любовницей самого презираемого человека в замке…
Я шла по служебным коридорам, где воздух был гуще и пах хлебом, потом и мышами. Горячая вода — лишь предлог. На кухне, отдав распоряжение и отмахнувшись от помощи («Сама отнесу»), я бегло окинула взглядом закопченные лица. Его там не было.
Сердце колотилось от холодной, целенаправленной ярости. Он втянул себя, её, а значит косвенно и меня, в этот идиотский водоворот. Мне нужно было увидеть его лицо, услышать оправдания, понять причины.
Его комнатушка была в самом конце узкого прохода, где сырость проступала сквозь камень. Я не постучалась, просто толкнула дверь.
Он сидел на краю тощей койки, склонившись над клочком пергамента. При моем появлении вздрогнул и резко прикрыл бумагу ладонью — быстрый, виноватый жест. Что он писал? Донос? Письмо? Признание в любви к той, в чьей постели он только что был?
— Нужно поговорить, — сказала я, и голос прозвучал как щелчок замка. — Это срочно.
— Тея… — он поднялся, смущение и неловкая радость мелькнули в его глазах, прежде чем их накрыла тень непонимания. — Не ожидал, что ты придёшь.
Я прошла мимо, почувствовав запах его кожи — простого мыла… чужой теперь запах. Уселась на его постель, не спрашивая. Солома хрустнула подо мной, жестко и бедно, как и все здесь.
— Чем ты думал, — начала я, не отрывая от него взгляда, — когда делал это с ней?
Он сглотнул, кадык дрогнул. Жалкая, предательская реакция.
— Ч-что?
— Не прикидывайся. Селин сама призналась. Ренар обо всем знает, — я делала паузу, давая каждому слову вонзиться, как игле. — Я спрашиваю, зачем? Ты ведь умный парень, должен был понимать.
Он опустил глаза, плечи сгорбились под невидимой тяжестью.
— Что ж… Её высочество была в отчаянии. Предстоял осмотр, а Ренар… как обычно, не пустил её к себе, — его голос был тихим, но в нем звучала какая-то странная, защитная твердость. — Не было другого способа. Она угрожала, что иначе… что иначе сделает это с собой сама. Подручными средствами.
Он покраснел, произнося эти слова, и в его взгляде мелькнул настоящий ужас — от осознания, что я теперь знаю, что его грязный, благородный, идиотский поступок выставлен перед той, чье мнение для него все еще что-то значило. Это бесило.