— Лучше бы так, — холодно отрезала я, — чем теперь лишиться головы. Тебе нужно бежать, чем скорее, тем лучше. Не сегодня-завтра тебя схватят.
Я встала. Дело было сделано, предупреждение высказано, риск оценен.
— Я понимал, на что иду, — пробормотал он себе под нос, и в этой фразе не было гордости, лишь усталое принятие.
Что-то щелкнуло в моей голове. Осколок пазла, который я не могла сложить.
— Почему лекарь не сказал королеве, что она лишилась девственности недавно? — спросила я скорее вслух, размышляя.
— Потому что я его просил об этом, — ответил Сайлас просто. — Чтобы он её прикрыл.
Вот оно. Не просто поступок отчаяния, продуманный ход. Он не просто вошел к ней в комнату, а еще и зачистил следы. Вступил в сговор с лекарем, поставил на кон еще одну жизнь. Ради нее.
— Видимо, у него перед тобой какой-то долг, — констатировала я. Мысль о том, какие сети мог плести этот тихий парень, была одновременно отталкивающей и внушающей уважение. — Ты спас её статус, её репутацию ценой своей и, возможно, лекаревой головы. Не стыдно?
Он долго молчал. Воздух в каморке стал густым от всего невысказанного: от нашей общей истории, от его нового, страшного выбора.
— Разве мне есть о чем жалеть? — наконец произнес он, и голос его был тише шепота. — Я жалею лишь о том, что не сказал тебе ранее о своих чувствах. Это бы избавило всех нас от того, во что всё это закрутилось.
Удар пришелся ниже пояса — точный, смертельный. Он говорил о любви ко мне… И использовал это как объяснение, как оправдание всему этому кошмару. Горечь, острая и едкая, поднялась к горлу. Но прошлого не вернешь. Наши пути разошлись у черты, которую провела я сама.
— Не понимаю, о чем ты, — сказала я, и голос мой был ледяным, как вода в кувшине, что ждал меня на кухне. — Ты сделал свой выбор. Надеюсь, положение её высочества, которой до тебя нет никакого дела, — стоило твоих усилий.
Он взглянул на меня, и в его зеленых глазах была такая боль, такая ясная, немудреная тоска, что мне захотелось отвернуться.
— Я тоже думал так, — прошептал он. — Но это оказалось неправдой. Я был ей нужен.
«Нужен». Как инструмент, как ключ от клетки. И он, дурак, принял эту нужду за что-то большее. За то, чего ему так не хватало от меня — признания, необходимости.
— Меня уже тошнит это слушать, — резко оборвала я. Вся эта сентиментальная гниль, эта игра в благородные страдания. — Я тебя предупредила. Беги, пока тебя не схватили.
Я развернулась и пошла к двери, спиной к его ранам, к его глупой, обреченной честности.
—Тея! — его голос окликнул меня на пороге. Я замерла, не оборачиваясь. — Я… спасибо! Я хочу сказать…
Я не стала слушать. Резко, с силой захлопнула дверь, отрезая его голос. Дерево глухо стукнуло о косяк, и сквозь толщу двери, может быть, только мне почудился обрывок фразы, тихий, как последний выдох:
—…что всегда любил тебя…
Слова повисли в пустом, сыром коридоре: призрачные, запоздалые и уже не нужные, как и он сам теперь.
Я пошла отдавать поручение, чтобы вновь нагрели воду, твёрдыми ровными шагами, стараясь не думать о бумаге, которую он прятал. О его просьбе к лекарю. О том, что он «был нужен», и о том, что за хлопнувшей дверью остался не просто мальчик для битья, который переспал с принцессой. Остался человек, который любил не ту женщину, совершил не тот подвиг и теперь должен был бежать, чтобы не умереть. И часть этой запутанной, кровавой пряжи теперь была и в моих руках. Новая нить. Опасная, но, возможно, единственная, что вела куда-то дальше этих каменных стен.
Сайлас
Дверь захлопнулась. Окончательно. Её шаги затихли в коридоре.
Тишина, что осталась после нее, была густой, как смола. В ней плавало эхо её голоса: «Беги, пока тебя не схватили». Не просьба, не совет — констатация факта, окрашенная презрением. Она была права. Время играть в благородного дурака закончилось.
Я подошел к железному светильнику, скудно коптящему на столе. Дрожащими от адреналина, а не от страха, пальцами развернул клочок пергамента. План смены караула на западной стене. Расписание, слабые места. Несколько недель наблюдений, несколько монет, переданных нужным людям, парочка долгов, которые теперь придется оставить неоплаченными.
Я поднес уголок бумаги к огню. Пламя жадно лизнуло сухой материал, поползло вверх, пожирая недели тайной работы. Я держал листок, пока жар не начал жечь пальцы, затем бросил его в жестяную миску и смотрел, как он чернеет и скручивается, превращаясь в пепел. Ничего личного, только план, который теперь сорвался раньше срока.