Действовать нужно было быстро. Я сбросил холщовую рубаху, ту самую, в которой целовал плечо принцессы и в которой оттирал сапоги Ренара. Надел темную, поношенную, но крепкую одежду из грубой шерсти — не для дворца, для дороги. За пояс заткнул нож с коротким, широким клинком.
Потом рука сама потянулась к узкой полке над койкой. Там, под свертком с вощаной бумагой, лежал маленький бархатный мешочек, засаленный от постоянного касания. Я расстегнул шнурок и высыпал содержимое на ладонь.
Обломок. Не ровный, а кривой, острый с одной стороны человеческий ноготь, вырванный с мясом много лет назад, во время первой Традиции Королевской Крови Ренара. Он был желтоватым, твердым, как камешек. Частичка принца. Частичка его боли, его унижения, «величия», оплаченного кровью других. Мой трофей. Мой амулет. Мое напоминание о том, что справедливость существует.
Я снова бросил его в мешочек и накинул шнурок на шею. Холодок бархата и твердый осколок под ним легли на грудину, на самое сердце.
Я потушил светильник и вышел в коридор, став тенью среди теней. Знание расписания караула, купленное за вино и монеты, вело меня, как невидимая нить. Я знал, когда стражник у ворот наклонится, чтобы поправить сапог. Знал, где тень от башни ляжет достаточно густо, чтобы в ней раствориться. Мой побег был не паническим бегством. Он был тихим, выверенным шагом с доски, на которой я был пешкой слишком долго.
Свежий, колкий ночной воздух ударил в лицо, как пощечина. Я обернулся. Замок возвышался черным, зубчатым силуэтом на фоне звездного неба. Огни в его окнах казались такими же далекими и холодными, как и те звезды. Там, в одной из этих каменных коробок, рыдала от страха и боли девушка, которую я сделал женщиной, пытаясь быть её рыцарем. И где-то рядом — стояла у окна женщина, сделавшая себя из камня и ненависти, пытаясь быть ничьей.
Тея.
Мысль о ней прожигала душу, как раскаленный уголек, который нельзя ни выплюнуть, ни проглотить.
Она вошла в мою жизнь не как тень — как призрак другой жизни. Помню тот день в Морвейне: она стояла рядом с Селин, в таком же шелке, с такой же осанкой, и Ренар ошибся. Я увидел не двойника, а увидел доказательство того, что благородство — не в крови, а в том, как держишь спину. Она была красивой, да. Но не в этом дело. Она была… чистой, наивной. Она верила, что принцесса — её подруга. В её глазах не было той вечной, знакомой мне тени страха и расчета, что была в глазах каждого слуги в Эларии. В ней была вера в то, что мир может быть справедливым. Это было так дико, так опасно и так невыносимо прекрасно, что смотреть на нее было больно, как смотреть на солнце.
А потом этот солнцезатмие — Традиция. Я стоял сзади и видел, как Ренар смотрел на нее. Не как на жертву — как на эксперимент. «Сколько выдержит?» — читалось в его глазах. А я смотрел и думал: «Она не должна этого выдерживать. Никто не должен». Её боль была несправедливостью в чистом виде, и я дал в саду тот дурацкий, мальчишеский обет: не дам ему превратить её жизнь в игру. Я поклялся быть её щитом от этого замка, от Ренара, от всей этой гнили.
И на миг — на тот проклятый, украденный праздник в городе — у меня получилось. Я видел, как она улыбалась. По-настоящему. Не служанка, не тень, а девушка. И этот смех, эти глаза без грусти… Это был мой личный, крошечный триумф. Я смог, я подарил ей кусочек солнца.
А потом… потом тьма наказания поглотила все. Темница, боль, позор. И в этой кромешной тьме она нашла силы не кричать о своей боли. Она… обняла меня. Гладила по волосам, шептала что-то успокаивающее, хотя сама вся дрожала от страха и побоев. В тот момент она была не той, кого нужно защищать. Она была сильнее меня. В её слабости была такая мощь, такая человечность, что я растворился в ней. Я любил уже не призрак, не идеал. Я любил эту несгибаемую, нежную, израненную девушку, которая в аду думает о ком-то еще.
И я все разрушил. Тот поцелуй в темноте. Я так жаждал его… её прикосновения, её запаха, хоть какого-то знака, что я для нее не просто собрат по несчастью. А в темноте оказалась не она, и я… не смог различить. Я предал её, и она знала, с самого начала знала… Когда я потом встречал её взгляд, в нем не было ни гнева, ни упрека. Была усталая, окончательная ясность, как будто она всегда знала, что я подведу, что мой щит — бумажный, что моя любовь — слабая, голодная, эгоистичная вещь, которую легко обмануть и сбить с пути.
Каким же я был в её глазах? Ничтожеством. Мальчишкой, который поклялся быть рыцарем, а в первом же бою бросил меч и преклонил колени. И самое страшное — она даже не презирала меня за это. Она просто… отпустила. Вычеркнула и жила дальше. Стала той каменной девушкой, закованной в лед. И этот лед я выковал сам — своей слабостью.