Сначала я отсчитывала дни, потом недели, потом перестала. Время в моих покоях текло иначе — густое, тягучее, как остывающий мед, лишенное событий и надежд. Измерялось оно не восходами, а визитами.
Визитами Ренара.
Он приходил раз в неделю. Всегда вечером, всегда после того, как слуги доложили, что я одна. Никогда не стучал. Просто входил, и дверь закрывалась за ним с тихим, окончательным щелчком. Я научилась узнавать его шаги за дверью — ровные, быстрые, лишенные какого-либо ожидания, как шаги палача, идущего к хорошо знакомому месту работы.
Я должна была ждать его. Сидя на краю кровати или стоя у окна. В первые разы я дрожала, потом дрожь ушла, сменившись холодной, каменной тяжестью внутри.
Он не смотрел на меня. Его взгляд скользил по мне, как по предмету мебели. Иногда он даже не требовал, чтобы я раздевалась. Просто подходил, брал за плечи и разворачивал лицом к стене или к спинке кресла. Его движения были резкими, лишенными даже гнева — чисто механическими. Как будто он выполнял сложную, неприятную, но необходимую процедуру.
— Не двигайся, — говорил он сквозь зубы в первый раз. И больше никогда ничего не говорил.
Я не двигалась. Я научилась отключаться, находила точку на стене — трещинку, пятно, выщерблину в резьбе — и концентрировалась на ней. Мой разум уплывал куда-то далеко, в воспоминания о солнечных полянах Морвейна или в пустые, белые пространства собственного воображения. Тело мое существовало отдельно — объект, который терпел давление, грубость, короткие, резкие толчки. Сначала было больно. Потом стало просто… неприятно. Ощущение чужеродного вторжения, с которым нельзя бороться, и потому остается только затаить дыхание и ждать, пока оно закончится.
Он заканчивал быстро. Почти всегда со сдавленным, хриплым звуком, в котором было больше досады, чем наслаждения. Потом отстранялся. Я слышала за спиной звуки — он поправлял одежду, откашливался. Потом шаги, удаляющиеся к двери. Щелчок замка. Тишина.
И только тогда я позволяла себе выдохнуть. Дрожь возвращалась, мелкая, предательская. Я шла к тазу с водой, мыла руки, лицо, стирая с кожи не столько его, сколько само ощущение происшедшего. Оно не смывалось до конца. Оседало где-то глубоко внутри, слоями холодной грязи.
Так было раз за разом. Неделя за неделей. Я привыкла. Это было страшнее всего — привыкнуть. Принять эту процедуру как неизбежность, как погоду. Перестать чувствовать даже отвращение. Просто… терпеть.
А потом в одно утро я проснулась от знакомого, но опаздывающего спазма внизу живота. Ждала. Ничего. На следующий день — снова ничего. Грудь, всегда нежная, стала болезненно чувствительной, соски потемнели и саднили при малейшем прикосновении ткани. По утрам меня начинало мутить от запаха жареного мяса, который раньше я любила.
Я молчала еще неделю. Боялась надеяться. Боялась, что это обман, новая пытка, но когда лекарь Элвин положил свою сухую, теплую руку мне на живот, провел осмотр и поднял на меня свои умные, ничего не выражающие глаза, я поняла.
— Поздравляю, ваша светлость, — сказал он ровным, профессиональным тоном. — Вы в положении. Около шести недель. Все признаки налицо.
Воцарилась тишина. Я ждала облегчения, радости, хоть чего-то, но внутри была только та же пустота, что и после визитов Ренара. Только теперь она была тяжелее. Это был не конец испытаний, а начало нового, куда более важного и страшного.
Я положила руку на еще плоский живот. Там билась новая жизнь — моя и его. Залог моего спасения и моя новая, самая прочная цепь.
С этого дня все изменилось снова, но уже не по моей воле.
Лекарь Элвин отправился с докладом к королеве еще до того, как высохли чернила на его пергаменте, я не сомневалась.
И уже через час дверь в мои покои распахнулась не обычным для служанки движением, а тем широким, властным жестом, который предваряет появление лишь одной женщины в этом замке.
Астрея вошла, но не так, как всегда — прямая, с лицом, вырезанным из горного хрусталя. Нет, на её лице была улыбка — широкая, играющая лучиками в уголках глаз. Она светилась, будто внутри нее зажгли факел, и этот свет был таким неестественным и ослепительным, что мне захотелось зажмуриться.
— Дитя мое! — её голос, всегда отточенный и благоговейный, прозвучал ласково. Это было страшнее крика. — Лекарь Элвин только что сообщил мне чудесную весть!
Она подошла и, не спрашивая, взяла мои руки в свои. Её пальцы, всегда прохладные, сегодня горели неестественным жаром.
— Наконец-то! О, я так молилась! Боги милостивы!