Она не спросила, как я себя чувствую, не спросила, рада ли я. Она констатировала факт, как победу в долгой и изнурительной войне, в которой я была всего лишь… полем битвы. Удачно выбранным полем.
С этого дня моя жизнь перестала быть моей.
Астрея стала моей тенью, моим часовым, моей второй кожей. Она приходила утром, еще до завтрака, и оставалась до вечерних молитв.
Распорядок был железным. Утренние молитвы к Богу и Богине-матери. «Чтобы даровали здоровья и благополучия будущему наследнику», — поясняла Астрея, складывая руки в жесткой, требовательной молитве. Завтрак — под её неусыпным взглядом. Она сама выбирала блюда: протертые каши, отварное белое мясо, тушеные овощи. Ничего острого, соленого, «возбуждающего». «Пища должна быть спокойной, как мысли», — говорила она, и я чувствовала, как мои мысли под её взглядом действительно цепенеют. Прогулки — короткие, размеренные круги по самому защищенному от ветра внутреннему саду. Она держала меня под локоть, будто я была хрустальной вазой, способной разбиться от неверного шага. Наши разговоры (вернее, её монологи) крутились вокруг одного: будущего сына. Чтения — она принесла тома по генеалогии их дома, по воинским уставам, по управлению поместьями. «Он должен впитывать это с молоком матери», — говорила она, и я сидела, положив руку на живот, слушая мерный голос, вещавший о налогах и династических браках, и думала, что мой ребенок еще даже не сформировался, а его уже заковывают в эти холодные, чужие доспехи. Обед и ужин — та же история. Инспекция каждой ложки. Вечерние беседы — она рассказывала о своей беременности. О том, что я должна знать, как будущая мать.
Её доброта была страшной, потому что в её основе не лежало ни капли любви ко мне. Это была доброта садовника к особенно ценной, наконец-то давшей плод ветви. Её ласка была инструментом контроля, её улыбка — знаком одобрения работы инкубатора.
Иногда, ловя на себе её взгляд — теплый, сияющий, полный неподдельной нежности — я понимала: она видит не меня. Она видит мое чрево. Видит продолжение своей крови, свой бессмертный триумф. Я была сосудом. Драгоценным, хрупким, требующим ухода, но всего лишь сосудом.
И в эти моменты одиночество накрывало меня такой ледяной волной, перед которой одиночество тех трех месяцев казалось почти желанной свободой. Раньше я была ничем. Теперь я была чем-то, но этим «чем-то» была не Селин. Я была функцией, носителем, и в этой новой роли не было места ни слезам, ни страхам, ни воспоминаниям о запахе кожи и грубого мыла, ни мысли о зеленых глазах, смотревших на меня как на человека. Здесь было только долженствование, и улыбка королевы, сиявшая над моим проклятым, благословенным животом, как холодное, безжалостное солнце.
Тея
Он лежал на спине, уставившись в темный полог кровати. Воздух в комнате был тяжелым и теплым, пахнущим нами, догоревшими свечами и все той же, непроглядной тоской. Моя рука лежала у него на груди, ладонью чувствуя ровный, слишком ровный стук его сердца. Не учащенный от страсти, не замедленный от умиротворения. Просто биение — механическое, как тиканье часов в пустой комнате.
Я обняла его, прижимаясь голой кожей к его боку, проявляя нежность. Он не отстранился, но и не ответил на объятие. Просто лежал, как камень, который грели, но внутри он оставался холодным.
— О чем вы думаете, мой принц? — спросила я тихо, губами касаясь его плеча. Вопрос был частью ритуала, ключом, который иногда открывал дверь.
Сначала — долгое молчание, потом он вздохнул, и этот вздох был таким усталым, будто он нес на плечах весь вес замковых башен.
— Об отце, — выдохнул он устало, и в этом выдохе было все: презрение, страх, бессильная ярость.
Я ждала, просто водила пальцами по его ребрам, легкими, гипнотизирующими кругами.
— Он не хочет открытой войны, — продолжил Ренар, и его голос стал плоским, как будто он зачитывал скучный доклад. — Война — это громко, дорого. Непредсказуемо. Он ненавидит непредсказуемость.
«Он» всегда означало Золтана — короля.
— Он хочет… медленного разложения, — Ренар повернул голову и посмотрел на меня, и в его глазах в свете тлеющих углей мелькнуло что-то похожее на отвращенное восхищение. — Он посылает не солдат в Вальгрию, а золото для подкупа. И намеки, яды для ушей. Он покупает советы их лордов, подбрасывает улики их военачальникам, финансирует банды разбойников у них на дорогах, чтобы они сами себя съели изнутри. Чтобы, когда мы переступим их порог, нас встретили не мечами, а… просьбами о защите. Циничный гений, не правда ли?