— Выносить дитя, — тихо закончила я за него.
Он не ответил — снова уставился в полог, в свое внутреннее никуда, но приказ был отдан. Дверь, в которую я так долго стучалась, теперь была официально открыта.
Я прилегла рядом, чувствуя, как в груди разливается не тепло, а холодное, острое торжество. Он был сломан, его отец презирал его, его жена была не более чем слабым цветком. А я — тень — только что получила право на существование в официальных бумагах. Это было больше, чем власть через постель. Это была легитимность. Крошечная, служебная, но легитимность.
И пока он пытался убежать от всего в сон, я уже составляла список в уме: что сделать в первую очередь, какие слуги тут лишние, какие бумаги могут «случайно» оказаться в моих руках, и как использовать слово «по приказу его высочества», которое теперь будет моим щитом и мечом.
Внезапная слабость Селин оказалась не помехой. Она была подарком. И я знала, кому за него мысленно сказать спасибо — той самой хрупкой принцессе в своей позолоченной клетке, которая, сама того не зная, только что вручила мне ключ от всех дверей.
***
Моя новая коморка была в том же сыром крыле, что и старая клетка Сайласа. Она пахла плесенью и отчаянием прошлых обитателей. Я бросила в угол узелок с жалким скарбом — символ новой, легальной должности. Спала я там редко. Моим настоящим местом были покои принца, где я была нужна, где мое присутствие стало частью обстановки. Но сама бумага о назначении, лежавшая в сундучке у постели, грела меня надежнее любого камина. «Официально», — это слово стало моим талисманом.
Пока я обустраивала свой призрачный быт, покои Селин превратились в святилище. Туда перебралась добрая половина свиты королевы — фрейлины с лицами, как у сторожевых псов, и сама Астрея, проводившая у её ложа долгие часы. Они читали молитвы, пели псалмы, шептались. Со стороны это могло выглядеть как трогательная забота. Я, наблюдая украдкой, видела другое: осаду. Селин была заперта в кругу бдения, где каждый вздох, каждый глоток воды был под контролем. Несладкая участь. Её положение теперь было публичным, освященным молитвами. Я почти жалела её. Почти.
Моя задача была иной. Я должна была сделать так, чтобы Ренар почувствовал разницу между тем, как ему «прислуживали» раньше, и тем, как это буду делать я. Сайлас был мальчиком, который исполнял все по принуждению. Я же стала той, кто был в этом заинтересован.
Я начала с малого. Не просто подавала завтрак — я узнала, какой сорт меда он предпочитает к овсянке, и следила, чтобы он был всегда на столе. Не просто приносила одежду — я отбирала камзолы, которые делали его плечи шире, а взгляд — менее уставшим. Я изучала расписание дворцовых дел и научилась подсказывать шепотом: «Сейчас выйдите в восточный сад, там гуляют супруги влиятельных вельмож — улыбнитесь, кивните», или: «Не поднимайте тему налогов на совете сегодня, лорд Фарринхем с утра в дурном настроении из-за подагры».
Сначала он слушал с отстраненным любопытством, потом — с удивлением, когда мои мелкие советы начинали давать результат. Люди кивали ему чуть почтительнее. Шепотки за его спиной стихали. Он не стал любимцем двора, но перестал быть всеобщим посмешищем.
Затем пришло время для большего жеста. Когда Элвин окончательно подтвердил стабильность беременности Селин, я предложила Ренару:
— Объявите народу и раздайте от вашего имени хлеб и мясо беднякам у городских стен. Пусть молятся за здоровье принцессы и… наследника.
Он поморщился: «Лицемерие».
— Политика, — поправила я холодно. — Дешевая цена за лояльность толпы.
Он сделал, как я сказал. Объявление было встречено колокольным звоном. Раздача еды — слезами благодарности и криками: «Да хранят боги нашего принца и его дитя!». Я стояла чуть позади, наблюдая, как он, с показным величием, кивает толпе. В его спине впервые за долгое время не было сгорбленности поражения. Была прямая, хоть и натянутая, линия долга, который наконец-то принес хоть какую-то отдачу. Народное признание, пусть и купленное, было наркотиком посильнее вина. Он начал к нему привыкать.
И тогда я задумалась о следующем шаге. О самой слабой его позиции — о воинах, о насмешках отца про «неженку». Мы не могли сделать из него героя за день, но мы могли создать иллюзию компетентности, интерес к делу.
— Вам стоит посетить оружейные и кузницы, — сказала я ему как-то утром, подавая черный хлеб с тмином, который он теперь любил. — Не для показухи. Поговорите с кузнецами о новой стали из Морвейна. С инженерами — о разрабатываемых машинах. Спросите их мнение. Они годами не видят никого выше начальника караула. Они будут польщены, а слово разнесется по казармам: принц не просто пьет в своих покоях, он интересуется делом.