Я стоял у стола, мои пальцы — руки человека, знавшего за последние месяцы и крестьянскую работу, и рукоять меча, — легли на карту Вальгрии, на район порта Калхейм.
— Они уже здесь, — мой голос прозвучал ровно, без эмоций. Любая дрожь была бы слабостью. — Три корабля под флагом эларийской торговой гильдии. Груз по документам — шерсть. Но в порту видели, как разгружали малые, тяжелые бочки. И тюки — слишком сухие для сырой шерсти.
Лорд Даркул, хозяин этого дома-крепости, сидел в кресле, похожем на трон. Его лицо, изборожденное шрамами, было каменным.
— Что в бочках, Вейл?
— Сера, смола… Всё, что хорошо горит, — отчеканил я. — А в тюках — солома, фитили. Их цель — зернохранилища в ущелье Черного Ворона, сжечь запасы накануне зимы. Голод сломит волю людей, потом придут «миротворцы» Золтана. Дешево и эффективно.
В комнате повисло молчание, нарушаемое только завыванием ветра. Барон Эррик и градоправитель Торвин переглянулись. Информация была бесценной и исходила от человека, который еще недавно был для них предателем, а потом — навязчивым призраком с предупреждениями.
— Откуда такие сведения? — скрипнул барон Эррик.
— У меня остались глаза и уши в Эларии, — бросил я коротко. Не стал говорить о тех обрывочных, закодированных посланиях, это был мой козырь. — И я знаю, как мыслит Золтан. Он не воин, он не атакует крепости, а подмывает им фундамент.
Лорд Даркул медленно поднялся. Он был высок, как гора, подошел ко мне, и его тень накрыла меня с головой.
— Три месяца ты жил как тень. Три месяца доказывал, что твоя ненависть к твоим бывшим хозяевам — не спектакль. Ты раскрыл две ячейки их шпионов, предоставил планы укреплений и теперь приносишь это, — он кивнул на карту. — Довольно проверок.
Он повернулся к стене, где на дубовом щите висела длинная кавалерийская шпага с изящной гардой — трофей, взятый в какой-то давней стычке — символ власти.
— Дом Вейлов, — его голос гремел, но без упрека, — всегда был верен своей крови. Твой отец поднял меч против узурпаторов в Эларии и пал. Его земли сожгли, регалии уничтожили и разграбили. Ты — последний, и ты пришел сюда не с пустыми руками.
Он снял со стены шпагу и протянул её мне, рукоятью вперед. Холод эфеса был чужим.
— Мы не можем вернуть тебе то, что отняли в Эларии — пока, но мы можем дать тебе право это отвоевать. Сайлас из дома Вейлов, от имени Совета Вальгрии мы восстанавливаем твой титул и честь здесь на нашей земле, а когда падет трон Золтана, мы вернем тебе твои родовые земли: каждый камень, каждое поле. Это наш обет.
Тяжесть эфеса в ладони была незнакомой, она вызывала вовсе не торжество. Новые оковы… Долг, названный иначе. Я кивнул.
— Диверсантов возьму живыми, их показания будут козырем против Золтана.
Даркул усмехнулся, сухо, беззвучно.
— Сделай, что должен и помни — ты больше не изменник. Теперь у тебя есть имя, и враги знают, что это имя значит.
***
Ночь в ущелье Черного Ворона была чернее сажи. Морось, ледяная, как иглы, забивалась под одежду. Я прижался спиной к мокрой скале, не двигаясь. Передо мной тускло светились окна караульного домика у амбаров. Всё шло по плану. Мои люди — вальгрийцы и трое верных, бежавших со мной из Эларии, — замерли в темноте, перекрыв все пути.
Они выскользнули из леса: человек десять, может двенадцать. Движения быстрые, слаженные. Не разбойники. Солдаты личной гвардии Золтана. Они начали раскидывать тюки, расставлять бочки.
Я поднял руку — и резко опустил.
Тишину разорвал клич. Мои люди обрушились из темноты, как лавина. Началась не битва, а избиение. Застигнутые врасплох, эларийцы отчаянно оборонялись, но круг сжимался. Я, не сводя глаз с их командира, пробивался к нему сквозь хаос, парируя выпады. В его глазах читалась холодная решимость.
— Сдавайся! Тебе гарантирована жизнь! — крикнул я, отбивая удар.
В ответ он лишь осклабился и за миг до того, как алебардщик сзади снес ему голову, я увидел, как он подставился под удар.
— Нет! Взять живыми!..
Было поздно. То, что произошло дальше, было ритуальным самоубийством. Солдаты, поняв безвыходность, не рвались наружу. Они сбились в кольцо и дрались с яростью обреченных. Они не сдавались, подставлялись под удары, бросались на копья. Последний из них, истекая кровью, встретился со мной взглядом. В его глазах — презрение и странное удовлетворение, и он, собрав силы, шагнул навстречу мечу, проткнувшему его насквозь.