Тишина навалилась оглушительная. Стонал только один раненый вальгриец. Дождь смывал кровь с камней. Они все лежали мертвые…
Я опустил шпагу, лезвие было залито кровью до гарды. Я выиграл, спас склады, выполнил приказ.
И проиграл.
— Ни… ни одного выжившего, лорд Вейл, — пробормотал подошедший капитан, его лицо под забралом было белым. — Они сами…
— Я видел, — мой голос звучал ровно, как сталь. — Соберите всё, что на них найдёте, любые знаки.
Я знал, что они найдут — ничего, ни клочка бумаги, только оружие эларийского образца, которое можно купить где угодно. Они пришли, как призраки, и я уничтожил последнее доказательство их присутствия.
Я стоял посреди поля смерти. Запах крови — медный, резкий — смешивался с запахом влажной земли. Это не та кровь… Я мечтал о мести Ренару, о спасении любимой, а вместо этого резал безликих пешек в ночи. Каждый шаг в этой грязной войне стирал того Сайласа, который верил в честь и лепил нового — холодный инструмент, точную копию тех, с кем боролся.
«Она там, — пронзила меня мысль, острая и неуместная, как воспоминание о солнце. — Она в той клетке, дышит тем же ядом. И я здесь, в грязи и чужой крови. И ничто из этого не делает её свободнее…»
Я вытер шпагу о плащ и вложил её в ножны. Звон стали был тихим, финальным. Победа пахла пеплом.
Мой новый титул, «Сайлас из дома Вейлов», тяготел к плечам, как самый тяжелый плащ, но это вовсе не ощущалось как восстановление в правах, скорее как обещание. Призрак дома, которому нужно было отстроить всё заново на костях врагов.
Я не был спасителем. Я был палачом, и моя работа только начиналась. Полумерам конец, чтобы сломать машину Золтана, нужен удар в самое сердце. Удар, который заставит всю Эларию содрогнуться.
Нужно убить короля.
Только уничтожение главного звена этой цепи сможет остановить механизм и, может быть… пробить брешь в стенах её тюрьмы.
Я повернулся и пошел прочь, оставляя за спиной своих людей и груды тел. Дождь хлестал мне в лицо, смывая брызги чужой крови, но не смывая тяжести решения, которое только что приняло форму в моей душе.
Селин
Воздух в моих покоях стал густым и неподвижным. Он пах травами, которые Элвин прописывал «для успокоения нервов», сладковатым ладаном, который бесконечно раскуривала Астрея, и затхлым запахом тел — слишком многих тел, постоянно находящихся в одной комнате. Моя комната перестала быть моей. Она превратилась в святилище, а я — в его центральную икону, которую все созерцали, но никто по-настоящему не видел.
Сегодня Астрея устроила особую церемонию. «Чтобы благословение материнства, дитя мое, разделилось со всеми верными подданными», — сказала она утром, и её голос звучал так тепло, что по моей спине пробежали мурашки. Меня облачили в платье цвета слоновой кости — широкое, мягкое, абсолютно простое: цвет непорочности, цвет пустоты…
Мои руки лежали на животе, всё ещё плоском, но уже отмеченном невидимой печатью величайшей важности.
Они приходили по одной — дамы двора, избранные Астреей за преданность или полезность. Они приседали в реверансах, их глаза тут же прилипали к моим рукам, скрещенным ниже груди. Они шептали благословения, касались кончиками пальцев моего плеча или рукава, словно я была реликвией, способной даровать плодородие. Я улыбалась, научилась улыбаться ничего в это не вкладывая… Уголки губ вверх, глаза слегка прищурены. Безжизненная, восковая маска, за которой можно было спрятаться. Мой взгляд скользил по их разукрашенным лицам, не задерживаясь, не узнавая. Я видела лишь розовые пятна губ, блеск драгоценностей, быстрые, оценивающие взгляды. Они не видели меня, лишь чрево. Сосуд. Надежду.
И вот, сквозь общий гул почтительного шёпота, пробился другой — живой, полный глупого восторга. Молодая фрейлина, румяная, с глазами, как у перепёлки, шептала своей соседке, но так громко, что каждое слово падало в тишину моего сознания, как камень в стоячую воду:
«…а в кузницах, слышала, просто в восторге! Принц самолично приходил, новые доспехи проверял! И с мастером Гартом говорил — совсем по-другому, как равный! Говорят, это всё она, та самая… ну… с отметиной. Подсказывает ему, направляет. Говорят, он теперь даже на советах иначе себя держит…»