Я вынес практичное решение: усилить патрули, выделить серебро. Лорд ушёл, низко кланяясь, и в его поклоне была уже не просто формальность, а некое признание — оно опьянило, как крепкий эль после долгого воздержания. На полчаса я почувствовал… твердь под ногами. Значимость почти что короля.
Дверь закрылась, и эйфория тут же наткнулась на привычную, ледяную стену реальности. Признание мелкого лорда было ничем перед лицом истинной власти…
Опустошение и усталость накатили с новой силой. Не от игры — от осознания пропасти между этим маленьким успехом и той бездной, что отделяла меня от настоящего трона.
Я откинулся в кресле, костяшками пальцев надавив на веки. Передо мной бесшумно возникла Тея и поставила кубок — настой трав, «для ясности ума и сил». Её забота была единственным якорем в этом море сомнений. Я смотрел на неё, на это спокойное, преданное лицо.
— Я сегодня чувствовал себя… королём, — выдохнул я, и в голосе прозвучала горечь не к ней, а к миру. — Ненадолго, пока он не вошёл.
«Он» не нуждался в имени. Золтан, отец.
— Он играет в другую игру, Тея, — я взял кубок, чувствуя, как тепло сосуда согревает ладонь. — В поджоги, в отравленные ножи, а я… я разбираюсь с жалобами на разбойников, будто мы живём в разных реальностях.
Весть пришла на рассвете. Отец был в ярости, его операция в Вальгрии провалилась, солдаты уничтожены — попали в идеальную засаду.
— Они знали всё, — прошептал я, чувствуя, как холодный ужас сжимает горло. — Как будто кто-то предупредил. Шпион здесь, в стенах. Или… — мысль обожгла, как раскалённое железо. — Или Сайлас… Это его почерк — холодный и точный. Он там и он мстит.
Я посмотрел на Тею, ища в её глазах… не знаю чего. Отголоска старой боли?
— Ты, наверное, рада, — сорвалось у меня, и я тут же пожалел, но остановиться было поздно. — Что он жив, что он борется.
Она не отшатнулась, её взгляд стал мягче, в нём появилась тень той грусти, что оставляет после себя изжившее себя прошлое.
— Жив ли он… Я почти не думаю об этом, — её голос был тихим, но твёрдым. — Та девушка, которая беспокоилась о нём… она казалась такой наивной, глупой, как будто это была не я, а кто-то другой. Теперь все мои мысли… здесь, — она чуть склонила голову, и этот жест говорил больше слов: «здесь» — значит, со мной.
Она сделала шаг ближе, и её присутствие развеяло ледяной призрак Сайласа.
— Ваш отец сеет страх, — сказала она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — А вы сеете верность. Разве это не прочнее? Он может сжечь склад, но как он сожжёт уважение в глазах кузнеца, который говорил с вами как с равным? Как он отнимет благодарность лорда, чью землю вы защитили? — Она говорила не о политике, а о правде, которая была для меня как глоток воздуха. — Он строит на песке страха, вы строите на камне долга. Чья постройка устоит, когда подует настоящий ветер?
Она не оправдывала мою слабость — она показывала мне мою скрытую силу и верила в неё — из-за этого я и сам начинал верить в себя.
Я подошёл к окну. За стёклами темнели зубцы замковых башен — не символ недостижимой власти, а цель, к которой у меня теперь был путь, который она мне открыла. Я чувствовал себя уязвимым — да, отец был гигантом, а я — словно маленьким мальчиком. Но впервые у меня были не пустые руки, а оружие в них, и она научила меня, куда нанести удар.
Я сжал кулаки на холодном камне подоконника. В отражении моё лицо было сосредоточенным, усталым, но не размытым. В глубине глаз, казалось, теплился тот самый огонь, о котором она говорила. Огонь, который она раздула из тлеющего пепла. Он был хрупким, но он был моим.
А где-то там, за горами, Сайлас лил кровь, вёл свою войну. Пусть. У меня теперь была своя, и оружием в ней была не сталь, а нечто, что отец никогда не поймёт и потому никогда не сможет отнять. А значит, и трон когда-нибудь будет моим. Не отцовским, не выстраданным в грязных войнах, а построенным на справедливости, и она будет рядом, чтобы видеть это…
Глава 34. Танец волка в овечьей шкуре
Сайлас
Капитуляция пахнет мокрым камнем, холодным железом и лепёшками, которые пекли на площадях для эларийских солдат. Приторный, чужой запах победителей, которым накормили побеждённых, чтобы те молчали.