Я смотрел не с балкона главного здания, а из-за узкой бойницы на втором этаже полуразрушенного ткацкого цеха на всё происходящее на площади. Меня здесь не должно было быть, моё лицо красовалось на плакатах с надписью «ВРАГ КОРОНЫ». И всё же я был здесь, потому что руины города, даже оккупированного, помнят свои потайные ходы и хранят молчание для тех, кто сражался за него.
На площади был Золтан.
Король Эларии стоял на специально возведённом деревянном помосте, облачённый не в боевые доспехи, а в парчовый плащ и горностаевую мантию — одежду для триумфа, а не для войны. Его лицо, знакомое мне до тошноты по годам службы, выражало презрительное удовлетворение, как у хозяина, наблюдающего, как строптивый пёс наконец-то ест с его рук.
Перед ним, согнувшись в почтительном, отвратительном поклоне, стоял Торвин, и Золтан возлагал на его плечо не меч, а тяжелый, позолоченный скипетр наместника. Жест был театральным, рассчитанным на зрителей.
— …и да будет воля короля Золтана законом в землях Вальгрийских! — голос эларийского герольда, резал слух. — А верный его слуга, лорд Торвин, да правит здесь миром и порядком от имени Его Величества!
Затем началось самое горькое. Лорды Вальгрии, один за другим, поднимались на помост. Я видел седую голову старого Даркула, видел, как его могучая, когда-то негнущаяся спина, сгибалась в низком поклоне перед Золтаном, как он, не поднимая глаз, целовал перстень с гербом Эларии на руке короля. В его движении не было покорности, была смертельная, ледяная точность машины, выполняющей необходимый манёвр, но для толпы и для Золтана — это было поражение. Полное и окончательное.
Рядом со мной в пыльном полумраке дышали двое: Бренн, бывший сержант пограничной стражи с шрамом через пустую глазницу, и Лира, дочь казнённого эларийцами кузнеца, чьи руки уже уверенно держали лёгкий арбалет. У них не было титулов, которые можно было бы предать, только ярость, и это делало их надёжнее любого лорда.
— Смотри-ка, старик Даркул целует ручку, — прошипел Бренн, его единственный глаз сверлил спину своего бывшего командира. — И ведь не дрогнул, сволочь благородная. Я бы на его месте плюнул в эту самодовольную рожу.
— И ты лежал бы сейчас на плахе, а не в засаде, — тихо, но чётко сказала Лира, не отрывая взгляда от эларийских лучников на крышах. — Он делает то, что должно, как и мы.
— Она права, — сказал я, и мой голос прозвучал в темноте спокойно, как приказ. — Даркул кланяется не Золтану — это необходимость. Каждый из них там, на площади, сейчас глотает свою долю дерьма, чтобы завтра иметь возможность вонзить нож в спину тому, кто их предал. Мы планировали этот ход…
На площади Золтан поднял руку, обращаясь к «своим новым подданным», его слова терялись в расстоянии, но высокомерная осанка говорила сама за себя: «Я великодушен. Я дарю вам мир, цените его».
— И что теперь, капитан? — спросила Лира, на этот раз глядя на меня. Она и Бренн по-прежнему называли меня так, хотя от моего капитанства давно остались лишь воспоминания да ответственность за их жизни. — Будем ждать, пока этот Торвин высосет из страны последние соки?
Я отвернулся от бойницы. В полумраке её глаза и глаз Бренна светились одним и тем же вопросом — жаждой действия.
— Нет. Мы будем ждать, пока Золтан не сочтёт свою победу полной, пока он не нагрузит обозы «дарами верности» и не увезёт свою гвардию обратно в Эларию пировать. Он оставит здесь гарнизон и Торвина, — я сделал паузу, давая мыслям оформиться в план. — А потом мы напомним Торвину, что в Вальгрии у предательства есть своя, особенная цена, и это не будет быстрая милостивая смерть, а медленный, публичный конец, чтобы каждый, кто думает повторить его путь, видел и понимал.
— А когда Золтан вернётся мстить? — в голосе Бренна прозвучало мрачное предвкушение.
— Тогда, — сказал я, и впервые за весь день что-то похожее на холодную улыбку тронуло мои губы, — мы встретим его не на улицах, которые он уже «завоевал». Мы встретим его в горах, на перевале Сломанных Копий. Там, где численность его армии будет ей же в ущерб. И там мы сомкнём стальные челюсти, а Морвейн, который уже точит когти, клюнет ему в спину.
Внизу на площади заиграли фанфары — эларийские, громкие и фальшивые. Золтан покидал помост. Представление окончилось.
— А пока, — я кивнул в сторону потаенной лестницы, ведущей в подполье, — мы должны выжить… Копим ярость, точим клинки и следим за каждым движением Торвина. Мы вычислили предателя среди своих — это того стоило. Наш праздник начнётся, когда их закончится, и он будет для них последним.