Но в моей голове, вместо страха или надежды, зазвучал холодный, отстранённый голос — голос того Ренара, который научился за последние месяцы видеть лазейки даже в каменных стенах.
А что, если…
Что, если это не мой ребёнок?
Мысли пронеслись, ядовитые и освобождающие. Её тоска в эти месяцы, её отстранённость во время моих… визитов. Что, если семя попало в почву до меня? Что, если сейчас рождается не наследник престола, а живое доказательство её измены?
Сердце не сжалось от боли при этой мысли, оно замерло в ледяном, расчётливом ожидании. Позор? Да. Но чей позор? Её! Её, которая осквернила брак, родила бастарда от беглого сына изменника. А я… да, я буду жалкой фигурой, обманутым мужем, но жалостью можно управлять. Обманутому мужу можно сопереживать, его можно освободить от брачных уз, от этого бледного, ненавистного призрака из Морвейна. И тогда… тогда путь будет чист.
Может будет другой брак, другие жены, другие дети, а та, что стоит в тени колонны… с её холодным умом и жгучими ночами… она поможет найти на них управу. Она поможет превратить любой позор в новую силу.
Я заставил себя поднять кубок. Рука не дрогнула. Внутри была лишь сталь.
— Друзья! — мой голос прозвучал громко и ясно, без тени сомнения. — Видно, боги решили, что одного праздника для Эларии сегодня мало! Ко мне… к нам только что пришла весть. У моей супруги, принцессы Селин, начались роды!
Зал взорвался грохотом. Крики «За наследника!», «Да хранят боги мать и дитя!». Но теперь я слышал в них не только надежду, я слышал будущие пересуды, которые можно будет направить в нужное русло. Всё зависело от того, что появится на свет — наследник… или предлог для скандала.
Я отпил. Вино было горьким, но горечь эта была знакомой. И когда я опустил кубок, мой взгляд снова нашёл Тею. Она уже пришла в себя, стояла всё так же прямо, но в её глазах, встретившихся с моими, я не увидел ни ликования, ни страха. Я увидел холодный, безжалостный расчёт, зеркальный моему собственному. Она уже мысленно взвешивала те же варианты. Она понимала: позор Селин мог стать нашим трамплином.
А я стоял перед ликующим залом, и под маской будущего отца и наследника престола во мне зрела новая, циничная надежда: надежда не на сына, а на скандал, на шанс сбросить с себя этот навязанный, гнилой груз и начать всё заново, пусть даже в грязи чужого позора. Главное — выйти из него чистым. Или, по крайней мере, с союзницей, которая знает, как отмыть любую грязь. Я отпил из кубка и сел на трон, бросив взгляд на Тею у колонны.
Но её там не было…
Селин
Боль была моей вселенной, она не приходила волнами, а жила во мне — тупая, рвущая, всепоглощающая материя, из которой состоял мир. Голоса доносились сквозь туман: приказные выкрики повитух, монотонное бормотание молитв, и сквозь них — острый, как лезвие, голос Астреи.
— Тужься, милая! Не задерживай! Каждая секунда — риск для наследника!
Её пальцы впивались в моё плечо, но не в поддержке, а как якорь, приковывающий к муке. Я задыхалась, плакала, теряла сознание и возвращалась вновь в этот ад. Пот заливал глаза, губы были изжеваны в кровь. Меня заставляли ходить, приседать, лежать в немыслимых позах. Я была не человеком, а сосудом, который пытались силой вытряхнуть, чтобы добраться до драгоценного содержимого.
— Ещё! Ещё раз! Я вижу головку!
Последний крик вырвался из меня не по воле — он был самой душой, изгоняющей из себя чужеродную, измученную жизнь. И наступила тишина, мгновенная, оглушительная, а потом — тонкий, хриплый писк.
Я упала на подушки, обессиленная, пустая, разбитая. Сквозь пелену в глазах видела, как повитуха поднимает крошечное, покрытое белым и кровью тельце. Комната затаила дыхание.
— Де… девочка, ваше величество. Здоровая девочка.
Тишина стала ледяной. Я видела, как фигура Астреи у кровати замерла, окаменела. Молитва оборвалась на полуслове, потом я ощутила перемену в её душе: ярость, холодная и абсолютная.
Она не произнесла ни слова, не взглянула на меня, не взглянула на ребёнка, просто развернулась и вышла. Дверь не захлопнулась — она грохнула, так, что задрожали стёкла в окнах. Этот звук был приговором.
В комнате остались только я, плачущая дочь и перепуганные, растерянные женщины. И тишина, та самая, густая и беспросветная, что была до этого ада, только теперь она была наполнена крахом.
Слёзы текли по моим вискам сами, без рыданий, бесконечной солёной рекой. Кто-то неуверенно положил свёрток мне на грудь. Я машинально обняла его. Маленькое, тёплое, живое. Она утихла, прижавшись ко мне, я разглядела сморщенное личико, лёгкий пушок на голове и… глаза. Чистые, ясные, неземного голубого цвета, как утреннее небо над горами Морвейна. Это его глаза… но она была моей, и в этот миг это было и величайшим счастьем, и самой страшной болью, потому что я понимала: теперь я привязана к этой клетке навеки. Не мужем, не долгом, а самой беспощадной из цепей.