Я ловила себя на том, что едва дышу, в груди стало тесно, будто внутри рос камень, становящийся тяжелее с каждым днём. Я смотрела на Ренара — спокойного, с его привычной ленивой улыбкой, — и не понимала: как он может? Ему ведь тоже скоро десять. Разве ему не страшно?
В зале уже развешивали гирлянды, а за окнами на площади начиналась раздача хлеба и вина. Народ шумел, смеялся, благодарил за «королевскую милость». Я видела в этом совсем другое: их подкупали, как детей сладостями перед горьким лекарством, чтобы улыбались и были добры, когда в день рождения принцессы я должна буду стать их жертвой.
А Селин сияла. Её платье примеряли прямо в её покоях — пышное, золотистое, переливчатое, словно сотканное из солнечных лучей. Она крутилась перед зеркалом, смеялась, спрашивала меня, как красиво смотрятся вышитые пуссоныцветы, придуманные автором, с округлыми тычинками и пушистыми пыльниками похожие на колокольчики . Я кивала. Я всегда кивала…
Но каждый её смех отдавался во мне тупой болью, потому что я знала: её праздник — это мой приговор.
Я пыталась повторять за всеми: улыбаться, кивать, держать ровную спину, когда мимо проходили придворные дамы и щебетали о танцах, но внутри меня всё рвалось, трепетало, как птичка в силке. Иногда по ночам я ловила себя на том, что жду — шагов в коридоре, скрипа двери, шёпота за спиной, будто уже сегодня должны прийти за мной.
Ренар, напротив, оставался невозмутимым. Он мог сидеть в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво листать какую-то книгу о древних легендах. Его глаза скользили по строкам, а губы то и дело трогала улыбка.
Я не выдержала и однажды спросила слишком прямо:
— Ваше высочество, вам… не страшно?
Он поднял взгляд, задержал его на мне дольше, чем обычно, слишком долго и тихо ответил:
— А чего мне боятся? — он был удивлён.
Селин вбежала в комнату в тот же миг, и её смех, звонкий и светлый, разорвал напряжение между нами. Она тянула нас обоих к зеркалу, показывала новые ленты для причёски, новые перчатки, новые туфельки, и её сияние было невыносимым. Она, как солнце, заслоняла собой всё.
Но иногда, когда она увлекалась болтовнёй с портнихой, я ловила взгляд Ренара — прямой, слишком внимательный, слегка ехидный, будто он знал то, что не решался сказать. И я ждала момента, когда он заговорит первым.
***
Сайлас пришёл за мной неожиданно, как это всегда бывало: словно тень, отделившаяся от камня. Вечером, в тот момент, когда Селин принимала ювелира.
— Его высочество желает вас видеть, — сказал он без выражения и, не дав возразить, повёл по лестнице вверх, к стене.
Там, где камень старых зубцов упирался в серое небо, открывался вид на внутренний двор, и именно здесь Ренар ждал меня, опершись на парапет.
— Оставь нас, — приказал он Сайласу, даже не оборачиваясь, тот молча кивнул и исчез.
— Смотрите, — Ренар указал вниз за стену, прямо на город.
Я проследила за его жестом — и дыхание сбилось. На высоком помосте, обшитом свежим деревом, трудились плотники. Стучали молотки, скрипели доски. Уже вырисовывалась площадка с балдахином, украшенным королевским гербом.
— Что это? — мой голос предательски дрогнул.
— Сцена, — спокойно сказал он. — Сцена позора. Отсюда принцессу поведут к церкви, там она будет исповедоваться — перед всеми. Народ любит такие зрелища, они чувствуют власть, когда могут услышать грехи тех, кто выше их. Иногда — даже требовать кары.
Я не знала, что сказать, мне стало холодно, будто сама я уже стояла там, под взглядами сотен глаз. Ренар обернулся, посмотрел на меня пристально, слишком пристально.
— Видите ли, Тея, когда вы окажетесь на том помосте — никто и слова не скажет в вашу защиту, никто не заслонит вас собой и не спрячет от всего, что вы увидите. Вы ощутите на себе власть народа…
Я сжала ладони, чувствуя, как в груди нарастает паника.
— А вы? — спросила я, сама не понимая зачем. — Вам тоже скоро десять, и вы пройдёте через то же самое!
Он усмехнулся, но без веселья, даже никак не отреагировав на мою дерзость.
— Нет. Народ любит меня, а если не любит — то они бояться армии моего отца. У меня есть стены, солдаты, золото, за мою безопасность заплатят золотом и железом — никто не посмеет тронуть меня, — он торжествующе посмотрел на меня, ожидая реакции.