И тут я увидела Тею.
Она стояла в дверном проёме, будто выросла из тени. Как она вошла — не знаю, но она была здесь. Её лицо было бледным, взгляд пристальным, но в нём не было злорадства, лишь странная, почти болезненная сосредоточенность.
— Подайте чистые полотенца и горячую воду. Сейчас же, — её голос, громкий и чёткий, разрезал оцепенение. — Осмотрите роженицу, остановите кровь!
Повитухи встрепенулись, засуетились, обретя направление. Тея подошла ближе, её глаза скользнули по мне, по ребёнку, по пуповине, всё ещё связывавшей нас.
Я заговорила, голос мой был хриплым шёпотом, полным слёз:
— Это… это должен был сделать её отец… или хотя бы кто-то… но всем плевать… Потому что она девочка?.. Потому что она… не та, кого они ждали?
Тея села на край кровати, осторожно, будто боялась спугнуть.
— Перестань. Она красивая и здоровая. И пока у неё есть ты — она не одна. — Она взяла мою дрожащую руку и положила на неё стерильный, острый инструмент, который одна из женщин подала. — Давай, ты сама — перережь пуповину, это твоё право.
Её пальцы поверх моих были твёрдыми и уверенными. Я слабо надавила, раздался тихий щелчок. Связь была разорвана. Тея забрала лезвие.
Я снова прижала дочь к груди, чувствуя новую, острую пустоту внутри.
— Я разочаровала их всех… Они заберут её у меня, да? Как наказание… за то, что я не родила сына?
— Прекрати, — сказала Тея резче, вытирая моё лицо прохладной влажной тряпицей. — Никто её не заберёт, не дёргайся, тебе нужен покой.
Но её слова не доходили до меня. Стены смыкались, будущее виделось одним сплошным коридором осуждения.
— Почему ты здесь? — прошептала я, глядя на неё сквозь слёзы. — Ты же всегда с ним… Пришла посмотреть на мой позор? Но… даже если так… я рада. Мне так одиноко, Тея… Я была права тогда, на башне… Мы в клетке, я вижу её теперь… И эта малышка… она стала ключом. Ключом, который навсегда закроет эту клетку!
Истерика поднималась комом в горле, сдавливая, не давая дышать. Ужас перед будущим дочери, перед своей беспомощностью, перед вечным ярмом — всё смешалось в паническом вихре.
— Забери её! — вырвалось у меня, и я с ужасом оттолкнула от себя свёрток. — Забери её, Тея! Не могу! Я не справлюсь! Они сломают её, как сломали меня! Забери!
Дочь, потревоженная резким движением и моим криком, захныкала, её тихий плач перерос в испуганный рёв.
Тея действовала мгновенно. Она подхватила ребёнка, ловко и бережно прижала к себе, отстранив от моих судорожных рук.
— Прекрати! Ты можешь навредить себе и ребёнку! Возьми себя в руки, Селин! Сейчас же!
Её голос был как жёсткий удар. Она качала плачущую девочку, её движения, против воли, были удивительно мягкими и умелыми. Маленькое тельце постепенно утихло, убаюканное ритмом и странным, новым теплом.
Я лежала, раздавленная, истекая слезами, смотря на эту картину: Тея, держащая мою дочь. И в этом был какой-то извращённый, страшный смысл. Круг замкнулся. Она, всегда бывшая в тени, теперь держала на руках моё единственное светлое, а я, принцесса, была бессильной, сломленной тенью на кровати.
Это был полный крах. Не просто рождение дочери, это было рождение нового, беспросветного отчаяния. И единственной, кто стояла твёрдо посреди этого хаоса, была женщина со шрамом, укачивающая чужого ребёнка и смотревшая на меня взглядом, в котором странным образом смешались усталость, раздражение и… что-то ещё, чего я понять была не в силах. Что-то, похожее на древнюю, проклятую связь, разорвать которую было нельзя, даже когда всё остальное уже разлетелось в прах.
Тея
— Где лекарь, чёрт бы вас побрал?! — Мой голос прозвучал в душной комнате резко, как удар кнута, и повитухи вздрогнули, разбуженные от оцепенения. — Почему он не здесь? Нужно дать ей что-то успокаивающее и осмотреть дитя! Сейчас же найдите его, иначе принц будет знать всё о вашем халатном отношении к его дочери!
Я не кричала, я рубила слова, как топором, и они действовали. Женщины бросились к выходу, столкнувшись в дверях в панике. Пусть паникуют. Лишь бы шевелились.
В комнате остались только рыдания Селин — не плач, а именно рыдания — глухие, раздирающие звуки, полные такой безысходности, что по коже пробежали мурашки. Они звучали слишком знакомо, как будто кричала моя собственная, давно задавленная слабость.