Но это… Стать той, кто должен рожать, отдать своё тело, свою кровь, свою свободу этому каменному чудовищу под названием «династия». Превратиться из двойника в оригинал, в объект такого же пристального, ненасытного наблюдения, как сейчас Селин — это было страшнее любой Традиции. Традицию можно пережить, а это — нет. Это навсегда.
Нам всего по девятнадцать. Год назад я молилась только о том, чтобы день прошёл без боли, а теперь мне предлагают трон. Вернее, место рядом с троном. Место, которое пахнет кровью и детскими пелёнками.
Мой разум, привыкший просчитывать риски, заработал с лихорадочной скоростью. Если Астрея сейчас видит во мне «вариант», то её следующий шаг предсказуем. Она предложит… освободить место, избавиться от Селин. Аккуратно: несчастный случай, послеродовая горячка... И предложит мне занять её место официально со всеми вытекающими… обязанностями.
Холодная волна окатила меня с головы до ног. Нет...
Я не буду соучастницей убийства. Не из благородства — черт побери, какое может быть благородство в этих стенах? — а из чистого, животного самосохранения. Убийство Селин станет петлёй на моей собственной шее. Вечным козырем в руках Астреи. Каждую ночь я буду видеть её пустые глаза. Каждый раз, взяв на руки свою (боги, свою?!) дочь, я буду помнить, как её настоящую мать убрали с дороги по моему молчаливому согласию.
Нет. Я не пойду по этому пути. Я хочу гарантии. Хочу власти, чтобы больше никогда не быть беззащитной, но я не хочу становиться тем самым чудовищем, от которого мы с Селин бежали.
Я глубоко вдохнула, глотая холодный воздух, будто он мог остудить пожар в голове. Я снова двинулась вперёд, к покоям лекаря, шаги мои были твёрже.
Поле битвы сместилось и да, я оказалась в самой гуще, но правила ещё не написаны. Астрея видит во мне инструмент. Ренар… Ренар видит во мне опору или, может, просто удобное плечо.
Что ж. Я буду инструментом, буду опорой, но я буду собой.
Пусть они думают, что играют в династические игры, а я буду играть в выживание, как и всегда. Только теперь ставки стали выше, и ходы должны быть умнее. И первым ходом будет — не дать им сделать из меня палача, даже если это означает временно защищать ту, кого я так долго считала своей противоположностью. Даже если это означает держать на руках её дочь и чувствовать, как в груди шевелится что-то чужое, колючее и страшно похожее на жалость.
Боги, нам всего девятнадцать. За год может случиться что угодно. Главное — пережить его и не потерять себя в этой игре, где пешкой может оказаться даже будущая королева.
Глава 35. Хрупкие миры
Селин
Тишина после бури оказалась страшнее самой бури. Она была густой, липкой, как кисель, заполняющий каждый уголок моих покоев. Воздух пах старыми травами, кислым молоком и пылью — пылью, которая осела на всём, будто жизнь здесь закончилась и началось медленное гниение.
Меня забыли. Нет, это не совсем так. Ко мне приходил лекарь Элвин — щупал пульс, смотрел язык, бормотал что-то о «слабости крови». Иногда появлялась Астрея — входила стремительно, как холодный ветер, подходила к колыбели, смотрела на спящую Лайлу (я назвала её Лайлой, «ночной» — потому что она родилась в темноте и, кажется, только в темноте у нас с ней есть шанс на покой) и уходила, не сказав мне ни слова. Я была для неё прозрачной ширмой, за которой находился предмет её интереса. Единственным человеком, чьё присутствие имело какую-то постоянную, пугающую реальность, была Тея.
Она приходила без стука. Приносила бульон, который я должна была есть, и чистое бельё. Молча открывала окно, чтобы впустить воздух, который казался мне слишком резким, слишком живым. Я не понимала, зачем она это делает. Благодарность во мне путалась с подозрением, а подозрение — с отчаянной, унизительной потребностью видеть хоть какое-то человеческое лицо. Она изменилась, в её движениях не было прежней настороженной угрозы или скрытой насмешки — была усталая, железная необходимость, как будто я была сломанным механизмом, который она обязана была поддерживать в рабочем состоянии, не вникая в суть поломки.
И я сама себя не узнавала. Во мне жили две женщины, и они сходили с ума по очереди. Одна могла часами сидеть у колыбели, смотреть на это крошечное личико, на светлые, как пух, волосы и чистые голубые глаза — его глаза, смешанные с моими — и чувствовать такую всепоглощающую, болезненную любовь, что мир сужался до этого взгляда. Я шептала ей: «Лайла, Лайлочка, я здесь. Мама здесь». А потом, внезапно, как щелчок в голове, включалась другая, та, что видела в этом ребёнке цепь. Конец. Приговор. И меня охватывал леденящий ужас. Я отшатывалась от колыбели, забивалась в угол, зажимала уши, чтобы не слышать её плача, который казался мне обвинением. «Унесите её! Я не могу! Не хочу!» — кричала я в пустоту.