И только Тея могла это остановить — не лаской или увещеваниями, а почти ударом, резким, как пощёчина, голосом:
— Заткнись и ешь или ляг и спи. Выбери что-то одно, но перестань орать!
Её слова, холодные и простые, как камни, пробивали туман паники. Они ставили меня на место — место больного, бесполезного существа, у которого даже на истерику нет прав.
А потом пришёл он, Ренар.
Он вошёл как инспектор, пришедший проверить качество товара. От него пахло ароматными маслами и чужим, далёким от этой комнаты миром. Он даже не посмотрел на меня, его взгляд сразу упал на колыбельку, куда я только что уложила Лайлу после долгого укачивания.
Он подошёл, наклонился. Я видела, как его взгляд скользит по личику дочери, выискивая, оценивая. И в его глазах что-то погасло. Не разочарование, скорее… досадливое признание факта. Он увидел то, что искал: свои черты, мои. Приговор подтвердился.
— Она здорова? — спросил он, наконец глядя сквозь меня.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжал ком.
— Заботься о ней, — бросил он уже через плечо, отворачиваясь. И тут же, обращаясь к Тее, которая стояла у двери, сказал тоном, каким отдают распоряжение управляющему: — Жду тебя у себя, нужно обсудить один вопрос.
Что-то во мне щелкнуло окончательно и бесповоротно. Не боль, не ревность — чистая, белая, обжигающая ярость. Та самая, что копилась месяцами унижений, страха, одиночества и боли. Она вырвалась наружу прежде, чем я успела подумать.
— Ты бесчувственный монстр! — мой голос, хриплый от слёз и молчания, прозвучал так громко, что даже Лайла вздрогнула во сне. — Я — мать твоего ребёнка! Лежала здесь между жизнью и смертью! А ты приходишь и… и даже не делаешь вид, что пришёл ко мне! Ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу тебя! Ненавижу всех вас!
Я кричала, и слёзы текли по лицу, но это были не слёзы жалости к себе. Слёзы яда, который, наконец, нашел выход. Ренар замер, повернувшись ко мне. На его лице я впервые увидела не презрение, не скуку, а искреннее изумление. Он никогда не видел меня такой живой, горящей. Разрушительной…
Тея шагнула вперёд, став между нами.
— Я разберусь, — сказала она ему, и в её голосе была та самая сталь. — Вам лучше уйти.
Он посмотрел на неё, на меня, снова на неё, и беззвучно вышел, оставив дверь открытой. В проёме мелькнули испуганные лица служанок.
Когда его шаги затихли, я рухнула на кровать, трясясь от рыданий, в которых теперь была и злость, и стыд, и страх от содеянного. Тея подошла, взяла со стола чашку с уже остывшим отваром из успокоительных трав.
— Выпей. Тебе нельзя так нервничать.
Её спокойный тон добил меня. Я вырвала чашку из её рук и швырнула в стену. Фарфор разлетелся с жалким звоном. Я вскочила, подняла руку — не знаю, что хотела сделать. Ударить? Вцепиться ей в горло?
Тея даже не отпрянула. Она подставила мне своё лицо, своё шрамированное, бесстрастное лицо, — и её глаза вспыхнули холодным вызовом.
— Ну, давай! Бей! Если тебе станет легче! — её голос был шипящим шепотом. — Идиотка. Зачем ты это ему наговорила? Не подливай масла в огонь, когда итак всё горит!
— Нечему гореть! — закричала я в ответ, и голос сорвался на визг. — Как ты не понимаешь?! Уже всё выжжено! Дотла! Остался только пепел, и я должна в нём жить и делать вид, что всё хорошо!
Тея сжала губы. Я видела, как в её глазах борются раздражение и то самое усталое понимание.
— Нельзя нервничать, Селин, — сказала она уже ровнее, но безжалостно. — А то молоко пропадёт, а ты нужна дочери.
Эти слова, такие практичные, такие чудовищно далёкие от моей боли, стали последней каплей.
— Пусть отдадут её кормилицам! Мне всё равно! — я выдохнула, чувствуя, как из меня уходит последняя сила. — У меня нет молока… отнеси её к ним. Она плачет всё утро, а я… я не могу.
Я отвернулась, закрыв лицо руками. Слышала, как Тея, не говоря ни слова, подошла к колыбели. Услышала лёгкий звук — её берут на руки, и тогда во мне снова всё перевернулось. Паника, острая и животная, сжала горло.
— Нет! — я обернулась, увидела, как Тея с Лайлой на руках направляется к двери. — Нет, подожди! Почему я ни на что не гожусь?! Я потеряю её, да?! Я всё понимаю! Не надо! Я смогу, я успокоюсь, только не забирайте её! Отдайте мне её!