Он сжал кулаки, и вдруг всё его напускное равнодушие рухнуло.
— Помочь? — он фыркнул, и в звуке был сдавленный рык. — Ты слышала её? Она ненавидит меня! Она кричит это мне в лицо! Я ненавижу эту клетку! Этот проклятый долг! Я ненавижу… — он оборвал на полуслове, провёл рукой по лицу, и вдруг его голос стал тише, сломаннее. — Я даже уважения от неё не дождусь. Ничего. Только тихое презрение, а теперь и крик. Но я её понимаю, я сам это допустил…
Он смотрел на меня, и в его глазах был не принц, а мальчик, который не понимает, что ему делать. Это была его рана — рана непризнания. Ему было нужно хотя бы видимость уважения, покорности, значимости. И Селин, даже в своей слабости, отказывала ему и в этом.
Я обошла стол и села на его подлокотник, не касаясь его, не как любовница, которая хочет утешить, а как сообщник по этому грязному, безнадежному делу.
— Я понимаю, — сказала я просто, и это была правда. Я понимала его злость, его бессилие. — Это невыносимо тяжело, но вы не одиноки в этом.
Я не обняла его, просто оставалась рядом, позволяя моему присутствию быть щитом от внешнего мира. Я давала ему то, в чём он отчаянно нуждался — подтверждение, что он не сходит с ума, что его чувства имеют право на существование, что я на его стороне. В этом и была моя сила — в тихом, беспрекословном соучастии.
Он опустил голову, долго молчал, потом глухо произнёс:
— Делай что должно с ней и дочерью, чтобы не было позора.
Его капитуляция… Передача полномочий.
Я кивнула и поднялась, усталость давила на плечи, как плащ, свитый из свинца. Выйдя в коридор, я прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза.
Всё легло на меня.
Каждое звено этой разваливающейся цепи: истеричная мать, циничный отец, беспомощный ребёнок. Я была единственной, кто держал их всех вместе, не давая этому хрупкому миру разлететься на осколки. Это была власть — да. Страшная, всепоглощающая власть быть нужной, быть незаменимой, но это была и ноша, от которой кости ныли, а в душе поселилась холодная, не проходящая усталость.
Я оттолкнулась от стены и пошла обратно к Селин. Её нельзя было оставлять одну, не потому что я жалела её — её падение утянуло бы за собой и меня, и этот хрупкий, жестокий мир, который я теперь вынуждена была защищать, даже ненавидя его…
***
Дни слились в однообразное, изматывающее месиво. Я жила по расписанию, составленному не мной, но соблюдать которое могла только я.
Утро, комнаты кормилиц, моя задача — проверить Лайлу — вес, чистоту, нет ли сыпи; обменяться парой сухих фраз со старшей нянькой. Ребёнок был спокоен, почти безмятежен, он не знал, что его мать медленно разваливается в комнате этажом выше. Иногда, глядя на её голубые глаза, я ловила себя на мысли, что они смотрят на меня с тем же безразличием, что и глаза Ренара в его худшие дни. Без сомнений, чистая кровь. Чистое проклятие…
День, покои Селин, открыть дверь — и никогда не знать, что найдёшь внутри. Иногда она лежала, уставясь в потолок. Иногда металась, шепча бессвязные слова о башне, о свободе, о зелёных глазах. Моя задача была проста: убедиться, что она ест, пьёт и не вредит себе. Я говорила с ней коротко, резко, как с капризным ребёнком. «Ешь». «Спи». «Умойся». Любая попытка мягкости тонула в трясине её отчаяния. Любое проявление слабости с моей стороны могло разрушить хрупкий контроль. Я была её тюремщиком и сиделкой в одном лице.
Вечер, кабинет Ренара. Он погрузился в апатию, густую, как болотная грязь, сидел над бумагами, но взгляд его был пуст. Я приносила отчёты от управителей, кратко излагала суть, подсказывала решения. Он кивал, подписывал, иногда переспрашивал что-то, и в его голосе сквозила такая усталая беспомощность, что хотелось кричать. Но я не кричала, я была его тенью, его голосом, его волей. Он стал выдавать мои идеи за свои на советах, и лорды, видя его уверенность (заимствованную у меня), начинали соглашаться с ним и действовать. Моя власть росла незаметно, как мох на камне. Ко мне шли: повар с вопросом о меню, начальник стражи с графиком патрулей, казначей с цифрами.
Я — регент при трёх сломленных королях, — думала я иногда по ночам, когда наконец оставалась одна. Регент без титула, без прав, только с грузом.
Ночью приходили звуки: гулкие шаги в коридоре, её шаги… Селин бродила, как неприкаянный дух, бесцельно двигаясь в темноте. Я лежала, прислушиваясь, єтот звук стал музыкой моих ночей — навязчивый, жуткий, напоминающий, что под тонким льдом порядка, который я наводила, клокочет безумие.
***
Астрея вызвала меня к себе. Не в парадные покои, а в маленькую, аскетичную молельню.