— Вейл… — хрипло выдохнул он, и кровавая пена выступила на его губах. — Чёртова кровь… Чую её за версту. Твой отец… на эшафоте… вёл себя благороднее… чем ты, прячущийся в скалах, как таракан!
Я не стал тратить дыхание на слова, я атаковал. Наши клинки встретились раз, другой. В нём ещё теплилась сила, но не было выдержки. Ярость — плохой советчик, она ослепила его. Он сделал широкий, сокрушительный замах, желая раскроить меня пополам — и открылся на миг.
Миг — это всё, что мне было нужно.
Мой клинок вошёл точно под ребро, найдя узкую щель между стальными пластинами. Холодная сталь легко вошла в горячее тело. Золтан рухнул на колени, захрипел. Я наклонился, мой голос был тих, спокоен и предназначен только для него.
— Передай отцу… что его сын за него отомстил. Его сын победил.
Я выдернул клинок. Король упал лицом в пыль перевала.
Победа. Возгласы, топот, звон железа вокруг — всё это отдалилось, стало глухим гулом. Я поднял глаза, за зубцами гор, на востоке, лежала Элария — моя старая тюрьма, моя новая цель.
Не трон — целью никогда не был трон. Система. Та самая, что возвела эшафот для отца, сделала из меня изменника, отняла всё, включая её… Ренар был её плотью и кровью, законным плодом этого хаоса. Он должен был пасть.
Но под рёбрами, где билось сердце, закованное в лёд, тлел не только огонь мести. Там была она, запертая в клетке, страдающая от тех же цепей, что сдавили меня.
Я много думал о Тее. Её хитрость, её умение всегда быть в тени и в нужный момент оказаться на свету, её странная, почти интимная близость с Ренаром… Всё это укладывалось в одно простое объяснение: выживание. Она, как и я, была заложницей. Её роль — такая же грязная и необходимая, как моя когда-то. Она вынуждена лгать, притворяться, подстраиваться, чтобы не быть раздавленной. Я избавлю её от этого, сниму с неё это бремя. Я дам ей то, чего нас всех лишили: свободу и правду.
Я вытер клинок о плащ павшего короля. Кровь Золтана смешалась с пылью.
Я иду не как завоеватель. Я иду как освободитель, чтобы сломать стены, чтобы забрать своё, наконец-то смыть свое клеймо — их чистой голубой кровью.
— Седлайте лошадей! — мой голос прозвучал резко, сметая шум победы. — Наша цель — Элария. Никакой пощады, никаких остановок, — я поднял руку с блестящим на свету клинком в воздух и добавил почти шепотом. — Я иду домой…
Селин
Стены галереи плыли перед глазами, смыкаясь и расходясь, как в лихорадочном бреду. Я не шла — меня несло, ветром отчаяния, вырвавшимся из самой глубины моей сломанной груди. Они сказали, что за ней придут утром. Они солгали и пришли сейчас, пока я задремала у её колыбели, вымотанная бессонницей и страхом.
Я ворвалась в личные покои королевы, как врывается призрак — без стука, без предупреждения. Дверь с грохотом ударилась о стену. Я знала, что выгляжу ужасно: растрёпанные волосы, платье, накинутое на ночную сорочку, глаза, горящие сухим огнём. Но мне было всё равно. Всё, что имело значение, было здесь, в этой комнате, залитой холодным, бесстрастным светом.
Астрея сидела у камина — не королева, а воплощение ледника в бархате и жемчуга. Она даже не вздрогнула. Подняла на меня взгляд — медленный, с примесью жалости, с какой смотрят на старое и больное животное, которое не поднимается рука убить.
— Дочь моя, — её голос был ровным, без единой трещинки. — Что случилось?
— Где она? — мой собственный голос прозвучал хрипло, чужим. — Где Лайла? Мне сказали… Мне сказали, что вы…
— Я приняла решение, необходимое для её безопасности и благополучия, — перебила она, отложив книгу. Её слова были отточены, как лезвие. — Твоё состояние… неустойчиво. Ты допустила цепь непоправимых ошибок, Селин. Ты поддалась слабости. До меня доходили грязные слухи о твоей связи с тем изменником — знай, что я отказывалась в них верить и молилась за здоровье ребёнка. И я счастлива, что мои молитвы были услышаны, а слухи оказались лишь клеветой. Но потом появилась эта истеричность, твоя эмоциональная неустойчивость. Слишком много скандалов вокруг. Ребёнку нужна стабильность, спокойная среда — то, чего ты не можешь дать в своём нынешнем виде.
Это было не проявлением злобы с её стороны, нет, это было хуже. Беспристрастность, констатация факта, словно она говорила о плохой погоде, и от этой холодной, бесчувственной правоты во мне что-то оборвалось.