Я не помню, как мои ноги подкосились. Камень пола больно ударил колени. Я поползла вперёд, цепляясь за складки её невероятно дорогого, тёмного платья.
— Матушка… — я слышала, как голос мой превратился в стон, в мольбу. — Я изменюсь, клянусь. Я сломаю себя, стану той, кем вы хотите — послушной, холодной, разумной. Только верните её, я поняла свою ошибку, я всё поняла!
Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах не было гнева, лишь легкая усталость от неудобной сцены.
— Ошибки? — она произнесла слово с лёгким, почти интеллектуальным интересом. — Нет, дитя моё, то, что с тобой происходит — глубже…
И тогда это вырвалось изнутри — та истина, которая грызла меня изнутри все эти месяцы, обретая форму в бессонные ночи.
— Я знаю! — закричала я, цепляясь и натягивая ткань её платья, что чуть не трещала, и в крике этом было исступление, но и страшная, пожирающая уверенность. — Это… это проклятие, оно во мне с рождения. Оно отравляет всё, к чему я прикасаюсь! Хорошо! Заберите Лайлу! Спасите её от меня! От моего влияния! Но… — голос снова сорвался в шёпот, в униженную, последнюю надежду, — только позвольте мне видеть её… чтобы я знала… чтобы я видела, что она спасена. Что она не повторит мою судьбу!
Я говорила с жаром пророка, уверовавшего в собственное падение. В этом был свой ужасный смысл и объяснение всем несчастьям, всей боли.
Астрея наклонилась, её пальцы, холодные и сухие, приподняли мой подбородок.
— Если ты и вправду веришь в это проклятие, — сказала она тихо, и в её голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее интерес, — то молись, и боги тебя услышат. Только беспрекословным послушанием и смирением ты спасёшься. Лайла будет в безопасности — я это гарантирую.
В дверях появилась тень, Тея. Её лицо было маской ужаса и боли. Она видела меня здесь, на полу, цепляющейся за ноги королевы, как последняя нищенка. В её глазах читалось: «Встань, умоляю, встань».
Но я не могла, мой мир рушился…
И тут, сквозь толщу стен, донёсся слабый, далёкий, узнаваемый сердцем, а не ушами звук — её детский плач, он удалялся… Захлёбываясь, я вскочила и бросилась к окну, сметая со столика хрустальную вазу. Она разбилась с пронзительным звоном, но я уже не слышала ничего, кроме того плача.
На внутреннем дворе, у подножья башни, стояла закрытая карета с гербом Эларии. Нянька, закутавшаяся в плащ, быстро прошмыгнула внутрь. Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул кнутом, колёса заскрипели по камню, увозя самый светлый кусочек моей души.
Где-то в глубине дворца щёлкнул тяжёлый замок — не на двери детской, а на двери в мою будущую жизнь. Этот щелчок был самым громким звуком, который я когда-либо слышала. Он отдался эхом в абсолютной пустоте, которая образовалась во мне.
Тея осторожно подошла, взяла меня под локоть. Её прикосновение было тёплым, но оно не могло растопить лёд, нараставший внутри.
— Пойдём, Селин, — прошептала она. — Пойдём в твои покои.
Я позволила ей вести себя, как сомнамбуле. По дороге сквозь бесконечные коридоры в голове бился один и тот же ритм, одна и та же истина, кристально чистая и убийственная: Это я. Это всё я. Я навлекла на себя гнев судьбы. Я была слабой, и мной манипулировали. Я родила дочь и не смогла её защитить. Я — причина. Я — источник всего этого зла. Я — яд, который отравляет всё вокруг.
Мы вошли в мои покои, они были непривычно тихими, почти мёртвыми. И тогда я увидела маленького плюшевого зайца с одним пришитым глазом — Лайлина любимая игрушка, выпавшая из колыбели.
Я подошла, подняла её. В руках она была невесомой и чудовищно тяжёлой одновременно. Я не заплакала, слёзы высохли, выгорели. Я смотрела на этого зайца пустым, ничего не видящим взглядом. В нём не было утешения, только доказательство того, что было, и чего больше нет.
Медленно, с церемонной точностью обречённого, я подошла к сундуку у стены, откинула крышку. Аккуратно, как кладут в гроб самое дорогое, поместила туда игрушку на груду забытых платьев, потом закрыла крышку, опустила железную скобу. Щёлкнул замок.
Я повернулась к Тее, которая смотрела на меня с немым страданием.
— Всё правильно, — сказала я тихо, и мой голос звучал удивительно спокойно. — Так и должно быть. Сперва у тебя отнимают детство. Потом — любовь, а затем и дочь. Это закономерно, это расплата…
— Нет, Селин, это не…
— Это проклятие, Тея, — перебила я её, и в моих глазах, наверное, мелькнуло то самое безумие, которого так боялась Астрея. — Я несу его одна и всегда буду нести. Лучше держаться от меня подальше. Астрея права…