Но трубы не умолкали, их гул был биением сердца осаждённой страны, и это сердце сейчас замирало.
«Хватит», — сказала я себе. Время для слёз кончилось, едва успев начаться.
Я мягко, но неотвратимо отстранила его. Заставила посмотреть на себя.
— Ренар, — мой голос прозвучал чётко, отчеканивая каждое слово. — Твой отец мёртв. Ты — король Эларии сейчас. Не завтра, не после траура, а сию секунду. И к нашим стенам скорее всего под этот самый плач труб, идёт армия. Селин в безумном отчаянии. В этом зале кроме нас никого нет, вся страна сейчас смотрит сюда, в эту пустоту, и ждёт, кто её заполнит.
Я видела, как в его глазах, ещё мокрых от слёз, зажигается искра. Сначала слабая, испуганная, потом — всё твёрже. Он выпрямился, смахнул рукавом по лицу, оставив влажную полосу.
— Ты права, — его голос был ещё хриплым, но в нём появилась металлическая нота. — Они идут на столицу. И Вейл… Сайлас теперь ведёт войско сюда. Он идёт за мной.
— Не только за тобой, — поправила я тихо. — За всеми нами, за тем, что этот дворец олицетворяет.
Он кивнул, и в этом кивке уже была тяжесть короны. Он обернулся к трону, посмотрел на него не как на символ власти, а как на точку опоры в надвигающемся хаосе.
— Гонец говорил, что граница уже пала, нас предали. Значит, времени нет. Нужно… — он задумался на секунду, а потом слова полились, быстрые, отрывистые, как приказы на поле боя. — Нужно закрыть все городские ворота. Немедленно. Поднять ополчение. Разослать гонцов тем лордам, чьи владения ещё между нами и объединённой армией Вейла — пусть отступают к столице, выжигая землю. Сжечь всё, что нельзя увезти. Пусть он идёт по пеплу. Созвать Военный совет…
Он говорил, и с каждым словом мальчик, плакавший у меня на плече, отступал. На его место вставал правитель — жестокий, испуганный, но готовый действовать. Потом он обернулся ко мне, его взгляд был тяжёлым и полным невысказанного.
— И Селин… Её нужно обезопасить. И… изолировать. Её покои — её крепость, поставь к ней свою охрану, Тея — ту, которой доверяешь только ты. Никто не входит и не выходит без твоего или моего слова. Особенно слуги Астреи. Особенно… — он не договорил, но я поняла. Особенно если она решит что-то с собой сделать…
— Я позабочусь обо всём, — сказала я.
Трубы на башнях, наконец, смолкли. Воцарилась звенящая, пугающая тишина, хуже любого гула — тишина перед бурей.
Он сделал глубокий вдох, и всё его тело выпрямилось. Следы слёз ещё были на его щеках, но в осанке, в поднятом подбородке не осталось и тени сломленности. Он повернулся к трону, и в его взгляде загорелся незнакомый мне огонь — ледяной, ясный, неумолимый.
— Начинается, — повторил он, и теперь это звучало не как шёпот, а как приговор. — Последний акт пьесы.
— Ренар? — в моём голосе прозвучал вопрос. Я видела перемену, но не понимала её.
Он подошёл ко мне, взял мои руки в свои, его ладони были горячими, но хватка — железной.
— Слушай меня, Тея. Я не буду искать лазейку в стене и не буду молить о пощаде у того, кого унижал годами. Я сын Золтана, да. Для Сайласа Вейла моя голова — трофей, который закроет счёт.
Он говорил страшные вещи с удивительным спокойствием.
— Но есть вещи важнее. Царство моего отца… оно гнилое до основания. Оно построено на страхе, предательстве и крови таких, как Сайлас, как мы с тобой. Оно должно пасть, не просто быть завоёвано — исчезнуть. И я… я последний, кто может это сделать правильно.
— Что ты задумал? — прошептала я, и в груди похолодело.
— Я сыграю роль, для которой родился. Роль короля. Я вдохну в этих трусливых лордов и перепуганных горожан последнюю, самую яростную волю к сопротивлению. Я сплочу все оставшиеся силы, подниму их на стены, заставлю поверить, что у них есть шанс. Я сделаю из этой осады — великую, последнюю битву Эларии.
Он отпустил мои руки и жестом очертил пространство тронного зала.
— Они будут сражаться не за меня. Они будут сражаться за призрак — за честь, за землю, за прошлое. А Сайлас… он будет вынужден бросить на штурм всё. Он будет крушить нас с яростью, накопленной за всю жизнь, и в этой ярости, в этом последнем, отчаянном сопротивлении… всё и сгорит дотла. Не останется ничего, что можно было бы спасти или восстановить: ни власти моего дома, ни верности этих лордов, ни даже мифа о «Великой Эларии». Только пепел. Чистый пепел.
В его глазах горела странная, почти священная решимость. Он видел не гибель, а очищение.